Почтальон Неруды - Антонио Скармета Страница 28

Снова раздалось упоительное «Постскриптум».

— Замолчите же, – велела вдова Гонсалес.

— Это не я.

— «Мне хотелось отправить тебе нечто большее, чем слова. Потому я поместил свой голос в эту музыкальную шкатулку. Шкатулку-птицу. Теперь она твоя. Но я хочу тебя кое о чем попросить, Марио, и эту просьбу способен исполнить только ты. Мои друзья либо не найдутся, что делать, либо подумают, что я выжил из ума. Поброди с этим магнитофоном по Исла-Негра и запиши мне все звуки и шумы, какие только услышишь. Мне отчаянно не хватает хотя бы призрака родного дома. Здоровье меня подводит. Я нуждаюсь в океане. В птицах. Пришли мне звуки моего дома. Войди в сад, зазвони в колокола. Запиши сначала трель малых колоколов, колышимых ветром. Затем – дерни за веревку большого колокола, пять раз, шесть. Колокол, родной колокол! Ничто не сравнится со словом “колокол” на звоннице у океана. Затем ступай на скалистый пляж и запиши мне прибой. Запиши мне чаек, если услышишь. И тишину небесных светил. Париж прекрасен, но этот костюм мне слишком велик. Здесь сейчас зима, и ветер ворошит снег, словно мельница муку. А снег все выше и выше, и уже взбирается по коже. Превращает меня в печального короля в белом одеянии. Уже добрался до рта, уже застилает мне губы, уже не могу говорить.

А чтобы ты хоть немного познакомился с музыкой Франции, посылаю тебе забытую запись от тридцать восьмого, которую отыскал в магазине подержанных пластинок в Латинском квартале. Сколько раз я пел ее в юности… У меня ее никогда не было, а я так хотел. Называется она J’attendrai, и исполняет ее Рина Кетти. В ней поется: “Я буду ждать день и ночь, я всегда буду ждать твоего возвращения”».

Кларнет задал первые такты – низкие, как во сне; ксилофон вторил им ностальгически мягко. Когда Рина Кетти затянула первый куплет, ей аккомпанировали бас и ударные: один – глухо и спокойно, другие – шепотом и протяжно. Тогда Марио почувствовал, как по его щеке вновь скатилась слеза, и, хотя песня покорила его с первых же нот, он смиренно побрел в сторону пляжа и не останавливался, пока шум волн не перекрыл звуки еще раздававшейся мелодии.

С маниакальной увлеченностью филателиста он записал шум океана.

Свел свою жизнь и – к негодованию доньи Росы – работу к движениям волн, к приливам и отливам, к всплескам воды, вздымаемой ветром.

Привязал к Sony шнур и опустил его в расщелины в скалах, где потирали клешнями крабы и водоросли обвивали камни.

На лодке дона Хосе он отошел от берега и, обернув магнитофон пленкой, добился едва ли не стереофонического звучания трехметровых волн, что обрушивались на берег.

В штиль ему посчастливилось записать охоту чайки, как та вертикально устремилась за сардиной и затем полетела над самой водой, надежно удерживая клювом жертву в предсмертных конвульсиях.

А однажды вдоль всего берега целая стая пеликанов – птиц пытливых и непокорных – забила крыльями, будто заранее предчувствуя косяк сардин, что днем позже окажутся выброшены на пляж. Рыбацкие дети собирали рыбу, опуская в воду игрушечные ведерки, которыми строили песчаные замки. Той ночью на углях самодельных мангалов запекалось столько сардин, что перепало даже котам, которые, наевшись досыта, блаженно подремывали в свете полной луны, а в десять вечера донья Роса увидела приближавшийся к закусочной батальон рыбаков, измученных жаждой хуже, чем легионеры под палящим солнцем Сахары.