Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 29

Жаворонки залетели в печь. Она принялась убирать мучицу со стола и готовить новое – толокно на молоке.

— Что за шум? – Оторвавшись от дела, она внезапно услышала какие-то разговоры во дворе. И тут же кольнуло сердце: не с сынками ли чего случилось.

— Рожает! Рожает! – донеслось до нее.

Когда Сусанна выскочила во двор, двое парнишек – темненькие, сразу видно, из крещеных татар, сказали и так понятное: Гульшат-Елена с утра рожает дитя. Зовет ее на подмогу.

И дальше все закрутилось колесом: допечь жаворонков, созвать да одеть детишек, увести их к Домне, послушать ее беззлобные ворчания в духе: «Ежели Гульки всякие рожают, ты при чем? Пусть своих, татарских макитр, зовет», и помчаться на другой конец Казачьей слободы, к подруге.

* * *

Ей там были не рады.

Старшая сестрица бегала из сеней в дом, что-то недовольно бурчала, словно собака, коей наступили на хвост. В руках ее был медный котел с водой и тряпицы.

Сусанна решила не спрашивать дозволения – ежели подруга звала ее, значит, можно, – и пошла следом.

Гуля сидела прямо на полу, на широком соломенном тюфяке. В лице молодой татарки было что-то беззащитное, трогательное, и Сусанна опустилась на колени рядом с ней, ободряюще обняла за плечи и сжала руку. Гуля замычала тихонько, видно, схватки были сильны, но не издала ни единого стона. Она только сжимала веревку, что привязана была к венцам избы, и пальцы ее были белы от напряжения. Сусанна вспомнила, как рожала первенца – кричала, ругалась, стонала на весь белый свет. Ей бы терпеливость Гули…

— Мертэт[28].

Старшая сестра опять что-то бормотала сквозь зубы, по-своему, Сусанна не могла уразуметь что. Кажется, ворчала – на Гульшат, на русскую гостью, на то, что оторваны они были от родни, от привычного уклада.

Сусанна огляделась – дом походил на русскую избу, но чем-то неуловимо отличался. Широкие лавки опоясывали истобку, на них стелен был войлок и тканые налавочники, кое-где стояли сундуки, лежало какое-то рукоделие. Стол казался ниже русского, в красном углу висела лишь одна икона, лик Спасителя был полуприкрыт льняной, искусно вышитой занавесью.

— Ты не ругайся, я помочь пришла, – с поклоном молвила Сусанна. Хотя, справедливости ради, не могла она считать себя повитухой. Вот ежели бы матушка…

Гуля, только что мычавшая от боли, посветлела ликом. Она отпустила веревку и сжала пальцы подруги, ища в том утешение. Словно забывши про ту великую работу, что была впереди, она болтала обо всем на свете: о муже, по коему соскучилась, о сыне, который то спешил выйти на белый свет, то будто останавливался и засыпал, уставши.

Старшая Гулина сестра, кажется, смягчилась. Она, не спрашивая, принесла в глиняной кружке какое-то питье, Сусанна хлебнула – и чуть не скривилась от кислоты да терпкости. Щипало язык, на нем остался привкус кислого молока.

— Айран, – подмигнула Гуля. – Пристрастишься еще. Айран… А-а-ай, – тут же завопила она, наконец забыв про сдержанность.

И всем стало не до питья.

Сын Якима и Гули, крещеных татар, явился на свет в самый темный час ночи. Был он крупным, крикливым, с пучком темных волос на макушке.

— Настоящий казак, – хохотнула Сусанна. И невольно погладила свой живот.

— Татарский казак! – довольно, хоть и тихонько молвила молодая мать. Она улыбалась, глядючи на сынка, принялась мечтать, как увидит его отец. Но скоро уснула.