Ведьмы кениграйха - Анна Ланг Страница 3

У меня есть любимый портовый квартал в Трицштайне. Там домишки рыбаков целует море, разноцветные рыбацкие дома стоят у самой кромки берега, откроешь дверь— и оказываешься по самые колени в воде. Рыбаки круглый год плавают на утлых лодчонках, иногда можно увидеть, как за вертким угрем ныряет на морское дно какой-нибудь мальчишка, не боящийся промозглого осеннего ветра, или предлагает жуткую каракатицу убеленный временем и солнцем старик.

В этом квартале живёт ещё одна ведьма.

Она работает в лавке старьевщика — продает тряпки, кому на растопку, а кому и приодеться.

Я всегда хожу поздороваться с каменным львом на площади Трицштайна, и однажды я совершенно случайно забрела в ее маленькую лавку.

По соседству располагались маленькие магазинчики, где добронравные матроны наперебой зазывали примерить свои товары. Кто-то из них предлагал дамские платья, кто-то расхваливал шляпки или новые модные ботики, а ведьма торговала всяким старьем.

Мне она продала амулет, маленькую монетку с выбитым единорогом. Теперь амулет, словно ошейник, носит Норберт, мой кот, который переживает со мной невзгоды и радости. Ему очень понравился единорог, он гордо вышагивал вокруг меня, задрав хвост, вот, посмотрите, какой я благородный аристократ. Только сейчас кот куда-то пропал, надеюсь, его не забили стражи кенига, и он не погиб в песчаной буре.

Глава 2

Я закрываю глаза и вспоминаю события, что привели меня на баррикады в Трицштайне. Трицштайн оказался единственным городом, который не захотел покориться кенигу и обзавестись позорным аусвайсом, хлебной картой, без которой человек не мог ни учиться, ни работать, ни даже сходить к зеленщику. Но горше всего оказалось не смирение жителей кениграйха, которые молча предпочли покориться, горше всего отозвалось предательство Карла…

Карл у Клары украл ее сердце, а Клара для Карла стала никем. Но до боли потерь мне предстояло пройти длинный путь, полный несправедливости и печали.

…После визитов в портовый город мне всегда хочется радоваться жизни. Я вспоминаю бесконечное ласковое море и меня сразу же тянет улыбаться, пусть и поводов для радости мало.

Утро в моем городе пахнет сыростью. Я снимаю угол на чердаке, который вечно продувает ветрами. Одеяло, доставшееся мне от бабушки, почти не греет, и поэтому я сплю, надев шаль поверх ночной рубашки, и натягиваю колючие шерстяные носки. Норберт всегда пристраивается в ногах и урчит, как тихий локомотив.

Нам не разрешают жечь много угля и керосина, повсюду на стенах домов висят грозные плакаты, где внушительный усач тянет правую руку вверх и призывает экономить ресурсы, мол, это поможет кениграйху.

Я знаю, что соседи, ютящиеся всем многочисленным семейством в одной комнатушке, которая служит и прачечной, и спальной, и кухней, и классной комнатой — воруют топливо.

Фрау Ригер ранним утром посылает своего сынишку на железнодорожные пути — тому всегда удается ускользнуть от машинистов, и не попасть под копыта коней разъярённых полицейских, у Петерсов же отец семейства на рассвете, тайком, ходит рубить лес. Мне не хочется их судить… Каждый раз, когда слышу сквозь хлипкие стены, как у соседей кто-то отправляется "на дело" — я прошу силы природы сохранить их.

Мне пока удается покупать немного угля или дров. Цены на топливо взлетели до небес. Торговец сжалился надо мной, он даёт мне немного дров в обмен на травяной сбор от кашля для своего сына — перетертые медуница, синие слезы и шалфей помогают ребенку унять боль в груди, а мне, благодаря полученным дровам, иногда удается немного погреться в тепле возле старого камина.