Все, что я тебе обещала - Кэти Апперман Страница 3

Беккет Бёрн.

Волосы: рыжие, как ржавчина.

Глаза: зеленые, как армейская форма.

Сердце: отдано мне.

Я родилась через полтора года после Беккета, и если он появился на свет великаном, то я – крошкой. С льняными волосами и синими, как море, глазами. Когда мама впервые взяла меня на руки, она не заплакала – и не потому, что не растрогалась или не обрадовалась.

— А потому, лапочка моя Лия, – говорит мама, заканчивая историю, которую рассказывала много-много раз, – что я о тебе уже знала – со своих семнадцати лет.

Дети военных

Семнадцать лет, Вирджиния

Когда я училась в восьмом классе, папу на год отправили в Афганистан. В одну из бессонных ночей я раскрыла дневник, с которым не расставалась, и кое-что подсчитала. Из тринадцати лет моей жизни папа отсутствовал шесть. Получалось, почти половину моей жизни он был на военной службе где-то далеко, в чужих краях. Каждый раз, когда папу отправляли куда-то, я рыдала в три ручья. И мама тоже. Но вскоре у нас налаживался свой ритм жизни. Мы жили без него. Мы как-то справлялись.

И молились, чтобы и папа тоже справлялся.

Проходило шесть месяцев, восемь, год, и папина командировка заканчивалась. Мы с мамой встречали его плакатами, на которых моим детским почерком, красными и синими буквами было накалякано: «Добро пожаловать домой, папочка!» Папа обнимал меня и шептал: «Я соскучился по тебе, Милли», и от него пахло чужими краями.

Присутствующие утирали слезы и благодарили его за доблестную службу. Папа смущенно улыбался. Он – военный в третьем поколении. Для него это не служба и не работа, а призвание: в жилах его течет патриотизм.

У нас даже есть семейная традиция: когда папа возвращается, мы едем в «Бургер Кинг» и всегда заказываем там двойные гамбургеры и газировку. А потом катим домой – туда, где снимаем очередной дом в очередном военном городке при гарнизоне. Папа закидывает пыльные дорожные сумки в гараж. Принимает горячий душ, выпивает парочку банок крепкого эля, а потом выключается прямо в кресле, измотанный разницей часовых поясов, – и надо дать ему отоспаться.

С родителями я всегда была близка. Думаю, что так оно обстоит у всех детей военных. Мы ведь бродяги, мы все равно что бедуины, которые странствуют, подчиняясь приказам отцовского начальства, и единственная наша константа – это мы сами. Конечно, где бы мы ни жили, я заводила друзей, но, когда думаю о них, вспоминаю лишь о том, как мы веселились, дурачились, коротали время. Это не друзья на всю жизнь.

Исключение – только Бек.

Бек – он тоже был ребенком военнослужащего. Знал, каково это – переезжать каждые несколько лет, снова паковать вещички и прощаться с приятелями. Знал, каково опять оказываться новеньким в школе. Его отца призывали так же часто, как и моего. Бек отрывал колечки от бумажных гирлянд, отсчитывая дни до папиного возвращения[2]. Берни была для него такой же опорой, как для меня – мама.

Бек меня понимал.

Все каникулы с раннего детства я проводила с семьей Бека. Созванивалась с Берни по фейстайму, чтобы обсудить драматические сериалы, которые мы с ней смотрели синхронно. Я ходила на все церемонии повышения Коннора в звании, так же как и на папины. Когда мне было три-четыре-пять (а Беку пять-шесть-семь), наших пап вместе отправили в одну воинскую часть в Форт-Брэгг. Мы жили в одном военном городке. Когда мне было восемь-девять-десять (а Беку десять-одиннадцать-двенадцать), пап снова перевели. Теперь уже в Форт-Льюис. Мы жили на одной улице. Когда мне было четырнадцать (а Беку только-только стукнуло шестнадцать), папу направили в Пентагон. А Коннора перевели в Форт-Белвуар, тоже в Северной Вирджинии.