Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 3

От железа, что зазвенело в голосе его, родной сынок подпрыгнул на лавке, Полюшка спряталась в уголке, за большим кованым сундуком, а Тимошка поднял темную головешку да тут же отвернул, будто и не понял, что его зовут. Острижен коротко, а все ж видно, волосы вьются, на голове две макушки – добрая примета. Глазенки хитрые, сам верткий. Куда до него спокойному Фоме!

Все ж уразумел, что им недовольны, принялся резво доедать, будто хозяин дома решил забрать его варево.

Сусанна проглотила слова о том, что мал еще Ромахин сын, как, впрочем, и Фомушка; что обучатся всему, что надобно, куда им деваться. И товарищ в играх их спокойному, чуть медлительному сынку не помешает.

— Тимофей! – Петр отставил миску – ни единой горошинки не осталось на донце. Не наесться мужикам постной-то пищей. – Иди-ка сюда.

Мальчонка послушно встал и бойко, без страха подошел к Петру Страхолюду. Большой, сильный, разгневанный, а рядом – маленький и глупый. Сусанна вздрогнула: она была куда трусливей Ромахиного сына.

— Гляди! – Петр сказал так мягко, что все обитатели избы выдохнули. – Мы взяли тебя в дом, будем растить и жизни учить. Тебе надобно слушать меня и… мать. А ежели не будешь почтительным да работящим, розги всегда под рукой. Вон, у двери висят. И Бога не забывай благодарить за милость.

Тимошка мотнул головой, и не понять было, согласился малец иль осмелился спорить.

— А ну-ка скажи, все понял?

— Не говорит он, только лопочет. Что – не разобрать, – наконец вмешалась Сусанна, поклонилась строгому мужу и, взяв за руку мальца, увела подальше.

Улыбнулся бы Петр ей в ответ, провел рукой по стосковавшимся плечам, распустил бы ее косы – как в былые времена. Теперь все одно: служба с утра до ночи, пост или иные запреты, дурные сны или темная явь – все, лишь бы забыть о женке.

Она подавила вздох.

Подошла к мальчонкам, сказала обоим ласковое, но строгое: «Отец глядит», провела по головенкам – светлой и темной, улыбнулась мимоходом. Спиной чуяла: муж жжет ее взглядом. Не была ни в чем виновата, а до сих пор расплачивалась. И сын Ромахи, махонький Тимошка, оказался в том же туеске.

В сенях загрохотало, и Сусанна сбросила морок. Евся принесла с ручья воду. Надобно покормить корову да телка и приниматься за уборку. Изба грязна – хозяйка плоха.

* * *

Петр Страхолюд перевез семью в Тобольск боле двух лет назад. Пообещали ему жалованье на две чети[4] зерна выше, чем на старом месте; два рубля на обзаведение хозяйством; избу, ставленную каким-то служилым для себя.

Безо всяких раздумий он согласился.

За Петром последовали верный друг Афоня с Домной и детьми, Волёшка, крещеный вогул, и, неожиданно для всех, Пахом и Егорка Свиное Рыло, всегда готовый поспорить с десятником. После долгих челобитий верхотурскому воеводе, князю Пожарскому-Лопате[5], и при посредничестве дьяка, умасленного красным кафтаном, желаемого они достигли.

Всякий знал, Тобольск – стольный град Сибири. Давно основан. Богат, шумлив, полон люда и надежд. Как противиться зову его?

Только за разумными и взвешенными доводами, коими сыпали все вокруг Петра и он сам, подпив хмельного меда, женка чуяла иное. В руках, что дергаными движениями перебирали вервицу, в блеске серых глаз, что раньше были куда спокойней, в морщинах, перерезавших лоб и сразу состаривших ненаглядного мужа на десяток лет, крылся укор. И нежелание оставаться по соседству с братцем-срамником.