Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 3

— Пани Ковачова! Пани Эва! – неслось со всех сторон. – Да успокой ты своего чертенка! Пани! Ваша Дана сломала любимую дочкину куклу! Эй, мадам! Это не ваш ребенок в синей куртке? Не ребенок, а дьявол какой-то! Вы бы сходили к святому отцу!

Пани Ковачова хватала младшую дочь и убегала домой.

Дома давала волю слезам. За что ее наказал Господь? За какие грехи? Ведь они с мужем образцовая семья – ни скандалов, ни пьянок, ни измен. Первая дочь – золото, а вторая… Дерется, плохо ест, ломает игрушки. Орет и скандалит: попробуй зайди с ней в магазин! Причем в любой – продуктовый, одежный, не говоря об игрушечном! Истерики везде. Хочу то, купи это, ты жадина! Может и на пол упасть, и ногами засучить – типичная истеричка. Люди оборачиваются и качают головами. А ей, маме, стыдно, боже, как же ей стыдно…. Вот и бежит она опрометью, только б исчезнуть.

А мужу не жалуется, не говорит. Заранее знает его ответ: сама виновата, избаловала.

Вечером, узнав об очередном Данкином поступке, сам начнет читать лекции, а бубнить он может часами. Дочка зевает, канючит, еле стоит на ногах – что с нее взять, ребенок! А он – бу-бу-бу, да еще за руку дергает, мол, стой и слушай! Я из тебя человека сделаю! Бери пример со старшей сестры!

— Алона! – кричит он. – Алона, где ты застряла?

Алона появляется через три минуты, но отец недоволен.

— Где ты застряла? – повторяет он. – Ты что, гонец за смертью?

— Уроки делала, – лепечет Алона, – математику.

— Подождет твоя математика! – злится отец. – Сестрой займись! Мать уже с ног падает, а этой хоть бы хны! Бери ее и втолковывай, что надо делать, чтобы стать человеком! Совсем распустилась!

— Пап, да она маленькая, – отвечает Алона. – Что она понимает!

— Что понимает? – Отец взбешен. – Она что у нас, дебильная? Тогда на учет – и в специнтернат! Поняли? – Он обводит глазами жену, старшую дочь и напоследок младшую. – А ей, похоже, все равно, посмотрите на ее наглую физиономию!

Дане действительно было все равно: ну, побурчит отец и перестанет. Ну, лишит сладкого. Алона все равно принесет. И мама супом накормит, еда к наказанию отношения не имеет. А не накормит – опять же потихоньку принесет сестра. Сэндвич с колбаской, кусок курочки, помидорку…

А конфеты и печенья есть у них к комнате, в тайнике. А тайник в пианино. Это придумала Дана. Алона тогда удивилась – она, мол, ни за что бы не догадалась! А все просто: открываешь широкую нижнюю крышку (там, где педали) – и прячешь что хочешь.

Туда же, по соседству с печеньем и конфетами, отправился и старый папин ремень, которым иногда, если не видела мама, папа шлепал младшую дочь. Ремень был старый и вытертый, мягкий, как тряпка, к тому же без пряжки: пряжка была утеряна, но все равно было обидно, когда папа приступал к экзекуции. Правда, и экзекуция не очень-то удавалась – Дана петляла по квартире, как заяц, а потом пряталась за диваном, попробуй достань!

А вообще-то с папой старались не связываться. Как начнет читать лекции! Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Уснуть можно. Папа был занудой, но человеком хорошим: как все говорили – все для семьи.

И семья их считалась положительной и даже образцовой. Мама – хозяйка и чистюля, папа – на приличной должности и при высокой зарплате. Дача, машина, девочки прекрасно одеты. В отпуск ездят на море, по выходным за город – в гости к бабушке. Мама нарядная, красивая, в узких брючках и светлой кофточке, в руках корзинка с провизией, прикрытая накрахмаленной салфеткой. А из-под салфетки вырывается запах – замечательный запах теплого пирога со сливой из бабулиного сада.