В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская Страница 32

— Что? Что ты сказал? Как ты мог подумать?

— Прости… Не знаю, что на меня нашло… Я не хотел тебя обидеть… Прости...

— Салех… Что происходит? Ты можешь мне объяснить? Я ничего не понимаю... — голос

дрогнул.

— Хабибти…

— Забери меня отсюда… Прошу тебя… Забери, увези хоть куда, — голос прерывали

рыдания. — Только не оставляй меня здесь… Не бросай...

— Не плачь, Шакра… Я поговорю с ним, он не сможет мне отказать.

— Салех… ты же сильный, я знаю… сделай что-нибудь… Пожалуйста...

— Ты только не плачь… Ты и так уже настрадалась… Я что-нибудь придумаю, ты слышишь,

я обязательно что-нибудь придумаю.

— Салех… Ты меня любишь?

— Да… очень.

— Нет, не так… Скажи, что ты меня любишь… Салех… Скажи... Мне надо это слышать, —

шептала она сквозь слезы.

— Хабибти… Милая… Я очень тебя люблю… Очень… Верь мне... — но, громко рыдая, она уже

не слышала ничего.

* * *

Вечером Салех попытался поговорить с Фалахом, но перед ним уже был не брат, а эмир

Хафрака, и разговора не получилось. Мужчина жестко осадил его, сказав, что не

собирается ни с кем обсуждать свою личную жизнь. А Салеху посоветовал заняться более

важными делами — делами государства, которые входили в круг его обязанностей и

требовали его непосредственного участия, а не терять время на всякие глупости...

К завершению этого бесконечного дня, когда служанка вошла в комнату к Шакре с

подносом, она нашла обед, который приносила девушке еще днем, нетронутым. Поднос так

и стоял на столе, на том же самом месте, где его оставили. Главная фаворитка сидела

на полу в углу, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом. В ее практике такое

было в первый раз: чтобы самая любимая женщина великого эмира сидела в углу и

оплакивала свое положение. Она отлично знала, что для многих женщин в халифате

поселиться в этой комнате было пределом мечтаний.

— Сайидати (араб. госпожа), — обратилась она к Шакре, — нельзя сидеть голодной весь

день. Вам нужно обязательно поесть. Я принесла вам ужин. Попробуйте, вам понравится.

— Спасибо. Оставь на столе. Я потом поем, — несмотря на рыдания, душившие ее,

постаралась ответить спокойно… Это ее личная жизнь; обсуждать ее, откровенничать или

впускать в нее кого-то она не собиралась.

— Я же вижу, что вы не станете есть, вы и обед не съели. Скоро у вас сил ни на что

не останется, а ваша нежная белая кожа потеряет свой блеск, станет тусклой и сухой,

и повелитель разлюбит вас.

Вероятно, честь, которой она удостоилась, переселившись этажом выше, предполагала и

прислугу рангом выше, чем та, что была внизу, — грустно усмехнулась она. Раньше она

не видела ее, но единственное, о чем сейчас мечтала, — только чтобы ее оставили в

покое, одну, и не дергали, хотя бы сегодня… а лучше навсегда… Навсегда… В сердце

больно кольнуло… Наивная, теперь об этом можно и не мечтать: ни покоя, ни

спокойствия, ни уединения… Лишившись всего, у нее оставалось хотя бы тело и надежда,

а теперь не осталось ничего… Но в глубине души каждую минуту, каждую секунду ждала…

верила и ждала… что Салех не бросит ее одну, что он найдет способ вызволить ее из

рук брата.

— Хорошо, я поем… только позже. А ты иди, — произнесла она настойчивее. Ее

раздражало все. Возможно, очень скоро заявится ее господин, будь он неладен… Эта

мысль приводила ее в ступор, от страха дрожали руки, и похолодело в груди. Ей нужно