Королева на всю голову - Ольга Дашкова Страница 34

— Ну как, королева? Нравится?

— Нормально, — бурчу я, хотя хочется попросить добавки. — Для лесного жителя сойдет.

Он хмыкает, садится напротив и начинает есть. Мы молчим, и тишина не неловкая, а… странно уютная. Как будто мы знакомы не день, а много лет.

Что со мной не так?

— Итак, — говорю я, когда заканчиваю есть, — о какой работе ты говорил?

Богдан откладывает вилку, смотрит на меня, и в его глазах появляется выражение, которое мне не нравится. Что-то слишком веселое.

— Видишь ли, королева, — медленно начинает он, — если ты хочешь остаться, то должна быть полезной. А вчера ты доказала, что с кухней у тебя… проблемы.

— И?

— И я подумал, что тебе подойдет работа попроще, — его губы дергаются в ухмылке. — Курятник нуждается в уборке.

Замираю, вилка зависает на полпути ко рту.

— Курятник? — переспрашиваю, надеясь, что ослышалась.

— Курятник, — подтверждает он. — Нужно почистить, постелить свежую подстилку, помыть кормушки, налить воды, насыпать корма. Ничего сложного. Даже ты справишься.

Курятник. Он хочет, чтобы я убиралась в курятнике.

Смотрю на него, на его самодовольную физиономию, и понимаю, что это месть. За вчерашний пожар, за мои выходки, за то, что я нарушила его спокойную жизнь отшельника.

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу, когда речь идет о работе. Так что, королева, готова поближе познакомиться со своими подданными?

Подданными?

Он про кур?

Я закрываю глаза, считаю до десяти, пытаюсь успокоиться. Но внутри все кипит.

Курятник, Каро. Он хочет, чтобы ты прибралась в курятнике.

Но я не сдамся. Ни за что. Я не отступлю — даже перед курами.

Глава 14 Богдан

Стою у окна на кухне, потягивая кофе из железной кружки и смотрю, как эта городская катастрофа пытается проникнуть в курятник.

Боже, на ней джинсы за тысячу долларов и блузка, которая стоит больше, чем мой месячный бюджет на продукты. Она идет к курятнику, как королева на казнь — с высоко поднятой головой, но с таким видом, будто вот-вот упадет в обморок.

Каролина останавливается перед входом, оглядывает сооружение, и я почти слышу, как в ее голове крутятся мысли: «Боже, во что я ввязалась?» Но отступать она не собирается. Упрямая, как мул. И это одновременно раздражает и… чертовски привлекает.

Лукьянов, ты дурак.

Вчера вечером я перешел черту. Не должен был прикасаться к ней. Не должен был стирать эту проклятую пену с ее лица. Но когда она плакала, сидя на стуле вся мокрая, покрытая этой липкой массой, что-то во мне дрогнуло.

Ее глаза. Огромные, блестящие от слез, смотрели на так доверчиво, что в груди что-то перевернулось. А когда мои пальцы коснулись ее щеки, кожа была такой мягкой, теплой…

Черт, я чуть не потерял голову. Хорошо, что вовремя одумался и убрал руки.

Не должен был.

Два года назад я поклялся себе, что больше никому не доверюсь. Особенно женщинам. Особенно тем, кто красиво плачет и умеет изображать слабость.

Делаю глоток горького, крепкого кофе и невольно вспоминаю тот день. Декабрь. Мороз. Я уже четыре часа сидел в засаде и ждал, когда Петренко выйдет из своего логова. Простая операция — взять живым, получить информацию о канале поставок оружия. Рутина.

Но я отвлекся.

Из-за нее. Из-за Светланы.

Она позвонила прямо перед операцией, голос дрожал, она говорила, что боится, скучает, что не может без меня. Чертова актриса. Играла лучше, чем в Большом театре. А я, дурак, поверил. Думал, что наконец-то встретил ту, которая не играет, не врет, не использует.