Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 35

* * *

Сумерки опустились на землю, калмыки скрылись в невысоком шатре. У костра остались двое – воин и тощий отрок.

Взять бы их двоих! Воина – вызнать чего путного. И отрока – как аманата[36], пленника, для сговорчивости калмыцких ханов, что не ведали покоя.

Петр показал рукой вперед: мол, пора. Афоня кивнул, и оба поползли, стараясь быть бесшумными и проворными, движение в движение, точно плясуны. Ружья мешали, закинули их за спины.

Двое у костра о чем-то тихо говорили. «Понимаешь?» – одними губами спросил Петр. Они с Афоней калмыцкого языка не разумели, но всем ведомо, там полно татарских словес.

Оба вжались в снег и следили за ворогами – чуткие псы на службе государевой.

— Будто слышу чего-то про Азима да Иртыш. По-татарски бормочут!

Афоней овладел азарт. Он толмачил:

— Вродь за русью[37] следить хотят. Дальше непонятно. Вдруг кто важный. А, Петр? Схватим да приведем.

Звезды, редкие гостьи мартовской ночи, усыпали небо. Оба промерзших до самых костей казака невольно поднимали глаза. И глядели на Гвоздь, вокруг коего вращался весь небосвод[38]. Калмыкам у костра было тепло да вольготно. Один из них вставал, обходил стоянку со светочем, проверял коней, шатер, выглядывал, не прячется ли кто во тьме.

— Осторожные, черти.

Отрок все сидел у пылающего костра, подкидывал хворост. Воин, кажись, уговаривал его пойти в шатер, там выспаться на войлочных лежанках, но тот был упрям, как всякий недоросль.

Наконец воин, уставши обходить раз за разом стоянку, решил перекусить. Он поставил треногу над костром, подвесил казан, и скоро над окрестностями запахло съестным. Петр и Афоня наблюдали за трапезой, глотали обильную слюну.

— Гляди! – Афоня, не дожидаясь Петрова веления, пополз вперед. Тому лишь оставалось последовать за ним.

Две бесшумные тени вцепились в мальчонку, что спустил штаны под раскидистой сосной.

Афоня зажал ему рот рукою, чертыхнулся – тот успел укусить, Петр быстро связал руки и воткнул пленнику кляп. Отрок – вблизи он оказался еще моложе, лет двенадцати, не боле – брыкался, извивался всем телом, мычал.

— Малец, кукэй тунды[39], ежели цолбар[40] не натянем, – шикнул Афоня.

Отрок угомонился. Он боле не брыкался, позволил натянуть на себя одежку и пошел вслед за Афоней.

Петр уже крался к замершему у костра калмыцкому воину. Ежели рука дрогнет, их ждут большие неприятности. Нож, особый, охотничий, полетел куда надобно – прямо в горло. Калмык что-то услышал, крутанул головой – да не успел встать. И упал беззвучно – как и было надобно.

Петр почувствовал мимолетное сожаление, как и всегда, когда приходилось убивать не в сражении. Но ежели бы на его месте был враг, тот бы не колебался. Сердечная мягкость – роскошь, что доступна лишь женкам и священникам. Петр тихо помолился за язычника, чтобы Господь был к нему милостив.

Они шли вперед тихо, крадучись, как осторожные звери. Афоня закинул за спину пленника, благо тот был тощим. Под ногами чуть хрустел льдистый наст, звезды сияли в вышине, будто подбадривали их, уставших, стылых да голодных.

— Слышишь? – спросил Петр. Обоим было понятно, о чем он.

— Дрыхнут, поди. Погони нет. Эх, сейчас бы похлебки горячей иль мясца!

Афоня с усталым вздохом наклонился, скинул с себя тяжелую ношу, повел плечами. Тощий – не тощий, а волочь такого версту да по весеннему снегу – то еще удовольствие. Отрок упал, ударившись спиной о кочку, не сдержал стон.