Коннемара - Николя Матье Страница 36

— Это твои братья?

— Ага.

Элен держит язык за зубами, не говорит, что выглядят они как-то странно. Девочки выходят на немного старомодную веранду, с которой виден красивый сад с аккуратно расположенными клумбами и темно-зелеными кустарниками. Там, между двумя длинными столами, уставленными напитками, пирожными и разными сладостями, устроена импровизированная танцплощадка. Поодаль, на отдельном столике, ждет своего часа музыкальный центр.

— Просто супер, – говорит Элен.

— Ага.

— Ах! – это сзади к ним подошла мадам Брассар, тоже в джинсах и футболке, с голыми руками, если не считать невероятно плоских часов на запястье. А массивное серебряное кольцо на правой руке безупречно справлялось с ролью единственного украшения.

— Мама… – прошипела Шарлотта.

— Но, послушай, могу же я хотя бы поздороваться с твоими друзьями!

Очень быстро выясняется: Шарлотта договорилась с родителями, что те будут находиться у себя на протяжении всего праздника. Но мадам Брассар так хочется познакомиться с одноклассниками своей дочери – к тому же она, как-никак, у себя дома. Элен толком не успевает поздороваться, как Шарлотта уже утаскивает ее дальше.

— Ладно, пошли покажу тебе свою комнату, пока ждем остальных.

Элен идет следом за хозяйкой, глазея по сторонам; коридор, по лестнице на третий этаж, снова коридор. Если ей придется искать обратный путь самой, она не справится. Наконец, комната Шарлотты. Над кроватью – красочная афиша корриды. Целая стена усеяна открытками с изображениями: Джим Моррисон, Рембо, Генсбур, Дюрас, знакомые все лица. Остальных Элен не знает.

— Кто это?

— Йейтс.

— А это?

— Вирджиния Вулф.

Элен подходит вплотную и внимательно разглядывает каждую открытку: схожие тени, изгиб носа, одинаковое выражение глаз. И, уже привычно, ее накрывает волна меланхолии, сладкая грусть на самом кончике языка, тающая, словно леденец. Ей тоже хотелось бы принадлежать к этому черно-белому миру, писать стихи, романы, познать мучительную любовь, при этом находясь в обстановке, достойной этой жизни, такой манящей. Глядя на эти снимки, она ощущает полное родство с их идеальным существованием, с атмосферой, которую трудно описать словами, но в которой она была бы несомненно счастлива. Такое же чувство она испытывает, листая «Мадам Фигаро» в приемной у стоматолога.

От нечего делать Шарлотта уселась по-турецки на коврик и стала, скучая, заплетать из длинного ворса косички. Элен чувствует себя неловко, но любопытство берет верх и, перестав стесняться хозяйки, она начинает инспектировать стеллаж – перебирает диски, всякие безделушки, рассматривает корешки книг – здесь полный винегрет: Джек Лондон и Роальд Даль, Бальзак и «Маленькие женщины». На этих полках она обнаруживает вещицы, от которых слюнки текут, как от вида булочек после школы. Американские романы, действие которых происходит «на дороге», Кокто – и вот они, розовые, небольшого формата книжки Анаис Нин. Она берет одну из них с небольшой ротанговой полки.

— Ты что там делаешь? – раздраженно говорит Шарлотта. Она не выносит бардака.

— Что это?

«Генри и Джун». Элен уже слышала где-то это название, и от него осталось приятное, обволакивающее впечатление. Такое частенько бывало – когда ее вдруг влекли какие-то малознакомые вещи, она чувствовала, что они касаются ее лично, хотя толком и не понимала, почему. Например, схожее ощущение возникло у нее, когда она увидела в одной телепередаче фото Марлона Брандо. Или услышала голос Жана Топара в конце мультсериала «Таинственные золотые города». То были своего рода вспышки озарения, загадочные сближения, оставлявшие в ней отпечаток сродни следам пальцев на чистом стекле. Это было чудесно и в то же время мучительно, ибо ускользало, но манило. Интересно было бы разобраться. Где-то там средоточие ее желания, готового унести ее за собой.