Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 37

Богдан стал частым гостем, можно сказать, поселился в ее избе. Сусанна стелила ему на лежанке в мужском углу, кормила сытно и вволю. Лишнего не говорила, он и сам знал, что сердце ее заклинало: «Помоги дочке моей!»

Часто здесь бывали и Домна с Катериной. Дочкина подружка что-то напевала, держала Полюшку за рученьку. И все вокруг глотали горючие слезы.

Богдан делал многое. Дух, что нынче стоял в избе, напомнил Сусанне детство, материны зелья и заговоры.

Варил что-то горько-духмяное.

Толок в ступе медвежьи кости.

Расплетал и заплетал косицу Полюшкину, а сам шептал что-то про горлицу и сокола.

Велел испечь калач – большой, словно колесо от телеги. Сусанна и Евсевия расстарались. Столько теста завели – полулицы накормить можно. Спекли три больших калача.

Богдашка взял один, велел Полюшку чрез дырку в нем протащить. Раз, другой, третий. А сам все шептал что-то… Алатырь, бел-горюч камень, костяные уразы… Сусанна слышала и не слышала, видела и не видела, вся обратившись в ожидание.

На третий день пришел в избу косматый старик, принес с собой туго набитую чем-то котомку. Он что-то шепеляво говорил Богдану, нюхал дочку, будто пес или, скорей, волк.

Потом велел найти решето и уйти прочь, подальше от избы.

Две бабы и одна девка закутались в теплые одежки, исполнили веление.

Сусанна мучилась:

— А ежели он погубит дочку, а, Домна?

— Не погубит. Этот слепой, сказывают, многое умеет да такое знает… Не приведи Господь! – Домна хотела перекреститься, да передумала. Видно, решила, что это может привлечь Господа к мутным делам, что творятся рядом.

Сколько прошло, неведомо. Домна болтала, не закрывая рот, и баюкала дочку, обнимала ее, оберегая от всех несчастий и шерстяных мячей, что летят абы куда и выбивают дух. Евся скребла снег, а Сусанна сидела на лавке у забора и повторяла про себя колыбельные да потешки. Представляла дочку свою живой да смеющейся, с блестящими глазенками и тряпичной куклой в ручонках.

Ждали изо всех сил.

Пусть сотворят чудо. Иначе никак.

* * *

Петр велел своим людям не трогать татарчонка. Пленник так и не сказал ничего путного: бормотал, что не ведает ничего и кечкенэ кеше[44]. Денно и нощно следили, не явятся ли к острожку калмыки – пологие берега да река просматривались на несколько верст вперед.

— Отдать в добрую семью, покрестить. Будет казаком! – ухмыляясь, молвил Афоня.

Ивашка да Якимка кивали. Они избегали пленника, словно ядовитой змеи. А татарчонок, ежели думал, что русские не видят, слал им негодующие взгляды. Сибирское царство, кое завоевал когда-то Ермак и его сотоварищи, не было единым. Кучум явился из Бухары да захватил престол, и местные-то пылали лютой ненавистью и к нему, и к его потомкам – о том все знали.

Пленник покрутил головой, плюнул и с презрением что-то прошипел.

— Баш, баш![45] Ишь какой злой! – хмыкнул Афоня и шутя отвесил щелбана мальчонке. – Гляди, самому бы бо́шку-то не потерять. Говорит, подохнем как собаки.

— Ты что ж его так? А ежели внучок ханский? – хохотнул Егорка и тут же поддержал забаву.

Только когда Петр гаркнул и велел отойти мужикам – ой да и бесы! – татарчонка оставили в покое.

Петр чуял в пленнике гнев. Так бы и перегрыз казакам глотки. Но что-то в повадках татарского сына невольно вызывало его уважение: боялся ворогов до смерти, а даже под угрозой пытки не ревел, не просил о пощаде, только глядел своими болотными глазами, а в них читалась тоска. Пленник так и не отпускал ягненка, прижимая к себе, и лишь эта слабость выдавала в нем ребенка.