Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина Страница 42

Когда всё стихло, когда их тела обмякли в тишине, накрывшей комнату, она лежала, прислонившись к его груди, ловя ровное биение его сердца. Он обнял её, не отпуская, и накрыл одеялом, как будто оберегал даже во сне.

А она закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе быть слабой. Позволила себе быть любимой.

Амина лежала, затаив дыхание, прижавшись щекой к его груди. Её пальцы лениво чертили круги на его коже, а ресницы дрожали от тепла, от переполняющего чувства тишины, в которой было больше, чем в любом слове. Это не была пустота — это было пространство, в котором ей позволено дышать. Жить. Быть собой.

Она чувствовала, как его рука бережно лежит на её талии, как каждое его прикосновение будто говорит: «Ты здесь. Я с тобой. Я больше не отпущу». И в этих жестах — такая защита, такое нежное мужество, что ей хотелось плакать. Не от боли — от облегчения. От того, что снова может быть слабой, снова может верить.

Впервые за долгое время она чувствовала себя любимой не на словах, а кожей, дыханием, сердцем. Не обещанной — настоящей. Её ни к чему не принуждали. Её просто обнимали так, как обнимают родное, своё, потерянное и наконец найденное сокровище.

Евгений смотрел в потолок, не моргая, будто боясь даже на мгновение закрыть глаза и потерять это. Её. Он чувствовал, как её дыхание выравнивается. Как с каждым её вдохом его собственная боль — многолетняя, терпеливая, почти привычная — чуть ослабевает.

Он думал о том, как жил все эти годы. На автомате. Погружённый в работу, в рутину, в молчание. Он не заводил романов. Не потому что не мог — потому что не хотел. Потому что не мог себя заставить забыть её. Потому что в его мире женщина была одна. Эта.

Амина.

Он вспоминал, как уходил, как принимал решение, от которого у самого ломались кости внутри. Как смотрел на её глаза, пытаясь запомнить их цвет, изгиб бровей, форму губ. Как надеялся, что она будет счастлива. Без него.

Но счастья не было. Ни у неё, ни у него.

И теперь, когда она снова была рядом, когда её тело прижималось к нему, когда в её молчании звучало доверие — он клялся себе, что не потеряет её больше никогда.

Он наклонился, поцеловал её в висок, чуть дольше, чем просто жест привычки. Она чуть вздрогнула, но не открыла глаз, только крепче прижалась. А он прошептал в тишину:

— Я любил тебя всегда… даже когда ушёл. Люблю тебя и сейчас. И не отпущу. Никогда больше.

И Амина, словно услышав сердцем, не голосом, кивнула едва заметно, всё ещё с закрытыми глазами. И в этом кивке была вся истина. Всего их.

Евгений провёл ладонью по волосам Амины, нежно, с затаённой грустью в глазах, и тихо сказал, почти шёпотом, но твердо:

— Подай на развод, Амина. Пора. Я позабочусь о тебе… и о твоем сыне.

Её глаза распахнулись, будто он только что обрушил на неё что-то слишком большое, слишком важное. Она резко подняла голову, всматриваясь в его лицо, будто ища подтверждение — серьёзно ли он это? Не сказал ли сгоряча? Но Евгений только мягко улыбнулся.

— Кстати, у меня есть для тебя подарок, — сказал он и, не дожидаясь ответа, встал с дивана.

Амина не шевельнулась. Всё внутри неё замерло в ожидании, сердце гулко отдавало в груди. Она наблюдала, как Евгений подошёл к шкафу, открыл одну из верхних полок, достал футляр, закрытый матовой тканью, и осторожно — почти с благоговением — протянул его ей.