Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 43

Потому он невозмутимо раздавал приказания, примерял, где устроить в острожце новых людей, что явятся по вскрывшемуся Иртышу.

Вызвал Якимку, велел ему говорить нужные татарские слова, учил их с утра до вечера, повторял между делом. Решил, что лучше хоть что-то молвить да разуметь, а не только толмача слушать.

Крутил в руках вервицу. И все примерял, как будет говорить с татарами.

* * *

«Матушка, скорбь моя растекается полноводными реками. Схоронили дитя на берегу, у трех берез. Завернули в белый лен, поплакали с Домной, перекрестились. Богдан засыпал могилку. Плакать уже немочно, глаза мои сухи, а душа скорбит».

Сусанне казалось, что письмецо это было писано не раз. Пролила чернила на стол – там расползлось черное пятно. Накричала на сынков, что бегали под оконцами. Прогнала Полюшку, ненаглядную дочку.

Дописала письмецо, свернула его, перевязала. И решила быть хорошей матерью живым деткам. Авось за тем, некрещеным, приглядит та, что обратилась в русалку[50].

Весенние дни мчались без удержу. Вот еще болело сердце по умершему дитю, грудь полнилась молоком. Она его сцеживала, отдавала сынку Гули. А скоро грудь стала пустой.

Сусанна молилась перед сном Богородице, чтобы смилостивилась над некрещеным.

Однажды она сходила на берег, к трем березам, посидела у холмика насыпного, погладила землицу, перемешанную с водой, – в нее обратится сынок. Не проронила ни единой слезинки.

И скоро будто забыла про свое третье дитя.

О муже вести приходили редко. Знала, что отправили Петра Страхолюда с важным поручением, что зависело от него многое. Но скудный ум ее был занят иным: как растить да кормить детей, держать хозяйство под приглядом. И бояться, не принесет ли новый день непосильное испытание для не самой сильной бабьей шеи.

* * *

Река вскрылась быстро, будто спешила отправить Петра и его людишек с поручением. Льдины еще ползли по темной, мутной воде, а с Тобольска уже прибыл ертаульный[51], легкий струг с дюжиной людей – тремя казаками, восемью стрельцами да дьяком литовских кровей, что отправлен был неведомо зачем.

В мирном острожце поднялась возня и многоголосица. Петр успевал всюду: разместить новых людей, определить порох, снедь, иные запасы, нужные для малого перехода.

Разнять двух склочников – Егорку Свиное Рыло и стрельца из новоприбывших.

Выпороть кнутом – три удара, без ретивости – казачка, упившегося в ладье вусмерть и чуть не упавшего в холодные вешние воды.

Велеть чистить мушкеты да пищали, у иных оказались в большом небрежении.

До самой тьмы ходил по острожцу, чуял, как в брюхе бурлит страх… Иль то был голод – за весь день и поесть забыл.

Заботливый Волешка притащил ему лепешку, еще горячую, да две рыбины, от коих пахло костром. Петр поблагодарил Господа и товарища, перекрестился, вмиг проглотил еду. А Волешка, пугливо втянув голову в плечи, вытащил из-за пазухи флягу и отдал десятнику. Видимо, боялся, что будет порот кнутом. Петр пригубил, почуял дурное, дешевое вино, но выпил добрых три глотка. И смятение прошло.

Он сел на чурбан, сосновый, смолистый – не прилипнуть бы задом, – втянул сырой воздух, увидал несмелую зелень у тына, услышал перекличку воробышков. И щебет их напомнил женку – неверную птаху.

Внезапно уразумел, словно прозрел: на сибирские земли опять явилась весна. Может, надобно впустить ее в свое сердце – и простить?