По ту сторону любви - Эмили Кокс,Николь Аллен Страница 44

Лежу на кровати, уставившись в потолочный вентилятор. Мысли в голове крутятся не хуже его лопастей. Голова – тяжеленная, потому что я так и не задал изводящий меня вопрос, когда мы с отцом пошли на пробежку вдоль залива после моего возвращения домой – впервые за пару недель он был свободен больше чем на два часа. Не хотел грузить его своими тараканами. Он сейчас бодрствует, красит стены у себя в комнате, потому что разучился спать по ночам, как нормальные люди. А я лежу, прикидываюсь спящим – потому что трушу. Так и не придумал, как подступиться к волнующему меня вопросу. Два часа ночи. Уже два часа ворочаюсь, думая и о Мэй, и об этом дурацком пари. До завтрашнего дня, кажется, целая вечность. Как и до выпускного. Если, конечно, я не найду какую-нибудь лазейку в правилах нашего пари. Надо поговорить с отцом.

Я скидываю с себя одеяло и тащусь через коридор в его комнату.

Он перестает подпевать играющей музыке и оборачивается:

— Мешаю уснуть? Прости, сын, без «Лед Зеппелин»[17] красить не могу.

— Да нет, – провожу рукой по волосам. – Просто… не спится. Подумал, может, тебе помощь не помешает.

Он улыбается и снова поворачивается к стене.

— Я всегда рад компании. Кисти в коробке.

Я тру глаз, хватаю кисть, начинаю судорожно сдирать с нее пленку, одновременно придумывая, как подступиться к вопросу.

Папа провел со мной «тот самый разговор» еще в третьем классе – когда я спросил его, что такое секс. Мы тогда ехали на трамвае на матч «Сан-Франциско Джайентс». Он сказал: «Поговорим дома», а потом просидел весь матч, уставившись в банку «Доктора Пеппера». Жаль, что сейчас у нас нет еще одной. Этот вопрос ему тоже не понравится.

Я макаю кисть в банку и провожу по дверному косяку в такт визжащим из динамика «Лед Зеппелин». Под эту песню папа всегда поет фальцетом, и я невольно улыбаюсь. Но композиция почти закончилась, а у меня после сегодняшних разговоров о кладовке образовалась куча вопросов про мотоцикл. Если не задам, совесть порвет меня на ленточки. По-хорошему, нужно просто избегать Мэй, но я не могу. Но и врать отцу тоже не вариант.

Я спрыгиваю со стремянки, вытираю руки о полотенце, брошенное на ведро краски, и, пока песня затихает, начинаю:

— Пап…

Он не сводит глаз с белой стены своей спальни, которую сейчас красит роликом в серый цвет.

— Угу?

— По поводу пари…

— Угу?

Я нервно скручиваю тряпку в пальцах.

— У меня есть пара уточняющих вопросов.

— Валяй.

Он отступает на шаг, любуясь своими трудами.

— Вот насчет условий… Можешь уточнить их? Ну, понимаешь… – мямлю я.

Я разглядываю пленку в горошек, расстеленную на полу, и синюю малярную ленту на раме раскрытого окна, надеясь, что оттуда в комнату влетят нужные слова. Или, может, я сейчас окончательно надышусь краской, и вопрос просто вырвется сам собой.

— Просто… я хочу точно понимать, что именно считается «держаться подальше от девчонок». Скоро выпускной. Я ведь старшеклассник, хочется знать наверняка, что можно, а что – уже нарушение.

Отец оборачивается, и в его взгляде – паника. Я спешу продолжить:

— Просто перестраховываюсь. Не хочется потерять мотоцикл из-за какой-нибудь ерунды.

Папа так сильно впился пальцами в валик, что побелели костяшки. Я сосредоточенно отковыриваю краску с ногтя. Он вздыхает, кладет валик в поддон, проводит рукой по затылку, оставляя серую полосу на каштановых волосах. Осматривает пальцы, берет тряпку и, сев на перевернутое ведро, упирается локтями в колени.