Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 45

Только слыхал, как над Доном плач летит,

Женка с соколиками твоими убивается-кричит.

Ой люли, то не сокол с орлом по небу летали.

Ой люли, то не сокол с орлом песню запевали[54].

Напевная, протяжная песня – любо под нее грести, руки сами собою движутся, разрезают веслами реку. Любо и глядеть на берега – пологие, заросшие ивой да березняком. И молиться о родных, о здравии их. И надеяться, что дикие калмыки не перережут глотки.

Песня еще звучала над рекой, ее подхватил сильный, сырой ветер и понес вдаль, а зоркий Якимка уже углядел какое-то движение, отблеск доспеха на солнце.

Афоня молвил всем ясное:

— Услыхали нас, братцы.

Петр тут же хлестнул его по ногам, так что друг повалился навзничь, спиной приложившись о короб с припасами. «Ху…» – открыл было рот Афоня, чтобы выругаться. И тут же просвистела стрела. Смертоубийства, видно, не хотели. Выпущенная умелой рукой, она воткнулась в щеглу[55], отколов несколько щепок.

— Ишь как далеко пускают-то, – молвил Афоня. Он не подавал виду, что испуган, только ус немного подрагивал. – Три десятка саженей, не меньше.

— Пищали наши куда сподручней! Как дадим!.. – хорохорился Егорка.

Молодые казаки да стрельцы поддержали его криками.

— Не сражаться мы явились, переговоры вести, – оборвал их Петр и подосадовал: не может усмирить людей, плохой атаман. – Глядите!

К стреле прицеплен был зеленый лоскут – и по яркости не уступал молодым березовым листьям.

— Хороший знак. – Якимка снял шлем и почесал темный затылок. – Говорить Азим будет.

И в голосе его слышалось что-то особенное – восторг перед потомком Кучума? Но Петр решил того не заметить.

Потом Якимка молчал, а Ивашка сказывал, да все замолкнуть не мог, что зеленый у татар цвет мира да счастья, и рая тож. Неспроста – весне да траве сердце радуется.

— Ахзаром сынка назвал, – наконец открыл рот Якимка. – Зеленый, молодой значит. Окрестили Захаркой. – И вздохнул.

— Два имени – больше силы, – сказал самый старый из стрельцов.

И все согласились. До самого вечера струг шел споро. Гребцы сменяли друг друга, ели, пили, спали и вновь принимались за дело. Берега были пустынны, стрелы не летели. Хоть ждали за всякой излучиной, за всякими зарослями – какими чахлыми бы ни были – пакости, держали наготове пищали.

Солнце долго спускалось за макушки ив, и когда струг окутала тьма, они разглядели на взгорке костры.

— Татары встречают? – молвил Петр.

— Они, басурмане, – хмыкнул Афоня и покосился на Якимку с Ивашкой.

Они, хоть и татарского роду-племени, были своими, русскими. А значит, и оскорбления, которыми осыпали без устали Азима и его воинов, вовсе и не касались товарищей.

— Чтоб их матерей!.. – сказал Егорка Свиное Рыло, известный срамник.

Якимка съездил ему по уху, со смаком, а потом обратил все в шутку, будто бы углядел там мошкару.

Пристали к берегу. Светочи разрезали тьму, разожгли и костры: чего таиться, и так все как на ладони. Петр велел Афоне, Егорке и трем стрельцам глядеть во все глаза.

С рассветом явились трое степняков и передали изустно: господин ждет.

* * *

Петр немало уразумел по-татарски. И речи, что змеились в устах бездержавного хана, понимал, хоть и не всякое слово.

Кэцэм. Карт атай[56].

Искер йорты. Соту[57].

Йетты[58].

Якимка молодец, толмачил живо, без всякого промедления. Словно ягоды собирал, а не трескучие слова, вылетавшие из уст Азима.