Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга Страница 49

Любовь Петровна кивнула. Она открыла папку. Внутри не было официальных протоколов. Были выписки из медицинской карты, заверенные копии диагнозов: сложный врождённый порок сердца. И несколько листков в клетку, исписанных тем же почерком, но ещё более неровным, рваным. Это был дневник. Или отчаянные записки к самому себе.

Вера наклонилась, чтобы разглядеть. Слова прыгали перед глазами: «...несправедливо... почему она?.. есть теория, можно попробовать переплести мышечную ткань с эфирными нитями, создать дублирующий каркас... мама не позволит официально... нужно тихо, она всё равно умирает... её желание просто жить, оно чистое, самое чистое... я должен...»

— Он пытался её вылечить, — сказала Вера, и в её голосе впервые не было насмешки, а было холодное, клиническое понимание. — Своими методами. В обход системы. Потому что система, по его мнению, предложила бы «тусклый» вариант — паллиатив, обезболивание, ожидание конца.

— Да, — подтвердила Любовь Петровна. — Без лицензии. Без контроля. Он украл кое-какие реактивы из лаборатории, пытался создать стабильный эфирный каркас для её сердца. Работал ночами. Но... - она перевернула последний листок. Нанём была нарисована схема — причудливое переплетение линий, похожее на кружево или на карту нервных узлов. И поперёк всего рисунка — жирный, чёрный крест, проведённый с такой силой, что грифель прорвал бумагу. А ниже — всего одна фраза, написанная с таким нажимом, что бумага порвалась: «НЕ РАБОТАЕТ. ОНА УХОДИТ. Я НЕ МОГУ».

— Мария Левина умерла через неделю после этой записи, — тихо сказала Любовь Петровна. — Официально — от остановки сердца на фоне прогрессирующей недостаточности. Неофициально... её эфирное тело, её «желание жить», было так изношено, искорёжено его неумелыми попытками «переплести», что не смогло больше удерживать душу в бренных рамках. Он хотел дать ей яркость жизни. Получил лишь яркость угасания.

Она закрыла папку. Мягкий щелчок в тишине архива прозвучал как последняя точка в истории.

— После этого Левина из Института вымели, как сор. Без рекомендаций, без права на апелляцию. А он... исчез. Думали, кончит с собой. Но, видимо, он выбрал другой путь. Не самоуничтожения, а... самоутверждения. Через отрицание всего, что его отвергло.

Вера молчала. Она смотрела на закрытую папку, и её пальцы непроизвольно сжимали край стола. Артём наблюдал за ней. Он видел, как в её глазах происходит борьба: журналист, ищущий сенсацию, сталкивался с человеком, видящим в этой истории не материал, а зеркало. На её плече Морфий, обычно бесформенный, на мгновение сжался в тугой, болезненный узел, словно отозвавшись на общую тональность горя и бессилия, витавшую над столом.

И вдруг Вера вздрогнула. Не резко. Словно её толкнули под лопатку невидимой рукой. Её глаза расширились, она уставилась на папку с делом Глуховой, которую Любовь Петровна отложила в сторону. Одно из «эхо», проплывавшее неподалёку, дёрнулось и рассыпалось звёздной пылью.

— Что? — спросил Артём.

Вера не ответила. Она медленно, почти механически протянула руку и потянула к себе папку. Открыла её не на заключении комиссии, а на одном из первых листов — отчёте наставника Левина. Сухой, казённый текст, описывающий стандартную процедуру оценки случая. Но её взгляд был прикован не к тексту, а к полям.