Покорить разведенку. Укротить генерала - Полина Измайлова Страница 5

Нечего.

Слышала, что народ роптал, когда узнали о назначении нового командующего. Говорили, что крут нравом.

Это я заметила.

Но он тоже заметил.

Щека у него горячая, шершавая. Кожа жесткая, задубевшая.

Заслужил.

Миронов.

Откуда-то из омута памяти всплывает… Миронов… Осеняет. Стоп.

Неужели тот самый?

Глава 3

Не может быть.

Я его не видела никогда. И даже инициалы не знаю. Не помню.

Только помню, что все звали его Халк.

Ждали, что Халк придет на подмогу. А Халк опоздал…

Халк…

Перед глазами картина, как материл его жестоко наш командир, зло так, сипло, глотая пыль, песок, гарь, дым… Мы как-то неожиданно оказались в самом пекле.

Не хочу вспоминать. Не буду.

Я выжила. Я вернулась к сыну.

Думала, и к мужу тоже, но…

Меня встретила наглая девка в моем любимом пеньюаре.

Я купила его случайно, какому-то порыву поддалась. Захотелось военному доктору шелковый, алый да с перышками.

Почему-то меня тогда больше всего потрясло и оскорбило не то, что в моем доме чужая, что муж привел любовницу в мою спальню, в мою постель… Меня добило то, что на ней мой пеньюар, который я надела-то всего раз. Хотела мужа перед отъездом порадовать, чтобы запомнил.

Не запомнил, значит.

Помню, как рванула ткань. Визги этой сучки помню. Как попыталась она своими ногтями мне лицо разодрать, и как я ей эти ногти выдрала. Да, да, схватила ее, зажала в ванной у раковины, достала кусачки…

Еще помню, как орал Новиков, оттаскивая меня от нее, ненормальной называл, говорил, что заставит начальство меня на освидетельствование отправить.

Мол, я умом двинулась на “этой своей войне”. Он так и сказал – “этой своей войне”.

Как будто я туда поехала потому, что мне это очень сильно нравилось!

Нравилось видеть смерть, ходить под смертью, умирать…

Я потом ненавидела себя за тот порыв. Пеньюар любимый был в клочья разорван. Любовница мужа орала, что полицию вызовет, что я ее покалечила.

А я думала – как хорошо, что Женьки нет дома, что он у моей матери временно.

Новиков тогда заявлял, что сына у меня отберет. Что я останусь ни с чем. Что он меня уничтожит.

Идиот.

Меня сирийские повстанцы, америкосами заряженные, не уничтожили, а тут…

Трусливый мужичонка с подлой душой!

Попытался он на меня поклеп возводить, к командованию ходил, да только там мои же парни были, которых я латала да с того света вытаскивала. Быстро Новикову объяснили, что их “медицину” лучше не трогать.

Потом на суде, когда разводились, тоже устроил цирк. Но и там у меня была защита.

Не удалось ему меня в грязь втоптать.

Больше, чем он своим предательством втоптал, не удалось.

Глаза закрываю, зажмуриваюсь.

Забыла, Лида! Всё забыла! Живешь! Просто живешь и всё! Пусть даже такой вот, пустой, скудной жизнью, пусть не как женщина. Просто…

Забыть, перешагнуть и идти дальше. Вперед.

И надо было бывшему притащиться в санаторий! И надо было этому Миронову явиться!

Ладно, будь что будет.

В дверь стучат и почти сразу бесцеремонно открывают. Ненавижу, когда так делают, но делает это у нас в санатории только один человек.

Наш главный, в заместители которого я мечу, вернее, метила.

— День добрый, здравия желаю, товарищ майор, Лидушка, принимай гостей!

В кабинет залетает, как ядро из пушки, наш Сан Саныч Санин – его родители и родители его родителей были явно шутники. Сан Саныч – метр с кепкой, почти лысый, остатки былой роскоши зачесывает набок, пухлый, круглый, как то самое ядро, невероятно обаятельный и кобель, каких поискать.