Важнее слов - Миа Шеридан Страница 5

— Я не хочу, чтобы ты бывала тут одна, Джесси, – ответил он мне однажды, когда я рассказала, что вчера гуляла по насыпи одна. – Никогда не знаешь, кто может тереться около железной дороги.

— Я еще ни разу никого не видела. Только тебя.

— Да ну… – он посмотрел в сторону поворота, туда, где пути скрывались за деревьями. – Те, кто тут ошивается, их обычно можно найти в полумиле отсюда, вон там, где старые вагоны прикрыты деревьями и кустами. Но тут никогда нельзя быть уверенным…

Он был на голову выше меня, и поэтому когда я взглянула на него, то сразу же увидела синяк у него под челюстью.

— Вообще, со мной тебе тоже не стоит водиться.

У меня сжалось сердце, я испугалась, что вот сейчас он прогонит меня, скажет, что больше не хочет видеться.

— Неправда, – сказала я твердо. – Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

— Джесси, – он то ли звал меня, то ли просто неровно дышал, но я готова была поклясться, что услышала свое имя. Он поймал мой взгляд и улыбнулся, нежно, радостно, и вдруг стал выглядеть еще моложе своих лет. Каллен вздохнул, глядя вдаль. Может, он жил в той стороне, хотя в этом я не могла быть уверена. О чем бы он ни думал, это стерло улыбку с его лица. Когда он вновь взглянул на меня, то спросил:

— Сможешь приходить сюда по вторникам и четвергам в семь?

В это время, сразу после обеда, мой папа как раз отправлялся на «внеплановую» встречу. Мы-то, конечно, понимали, что речь в действительности шла об очередной его подружке, которая ждала его в номере мотеля. Мама же открывала бутылку вина и просто плакала. Мы же были уже достаточно взрослые, так что таскать нас за собой, не рискуя нарваться на ответную агрессию, было сложно.

— Да, я смогу. А по субботам встречаемся в три?

Он помолчал немного, а затем несколько вымученно улыбнулся – и все равно сердце мое сделало сальто:

— По субботам в три.

* * *

Прошел год с тех пор, как мы встретились, и вот одним холодным осенним днем – таким холодным, что изо рта уже идет пар, – мы снова сидим в том же вагоне, почти прижимаясь друг к другу. Я читаю для Каллена «Приключения Робин Гуда», переводя с французского. Я остановилась, когда он подался вперед и, потянув за край, вытянул из моего рюкзака листок бумаги. Он изучал его какое-то время, а потом посмотрел на меня.

— Что это такое?

Я отложила книгу и повернулась к нему, слегка наклонив голову.

— Это моя музыка для пианино.

Он вновь посмотрел на листок и протянул его мне, указывая на первую ноту.

— Это ведь ноты.

— Да, – ответила я, хмурясь. – Ты никогда не видел такую запись?

— Такую – нет, – что-то странное было в его голосе, и говорил он очень быстро. Он снова указал на первую ноту: – Это какая?

— Эм, это нота ми, обозначается латинской Е.

— Е? – он свел брови. – Как буква Е?

Я покачала головой.

— Как бы да, но как бы и просто нота. Это другой, эээ… язык, что ли.

Я улыбнулась, а с его лица напряженное выражение все не сходило, и он снова посмотрел на лист. Вскоре, однако, морщинка, залегшая между бровей, разгладилась. Он ткнул в еще одну E, а потом еще в одну.

— Это все, выходит, Е.

Я кивнула, сведенная с толку его возбуждением. За тот год, что мы были знакомы, я наблюдала у него две эмоции: вот он угрюмый, а вот вроде как счастлив. Меня кольнула какая-то иррациональная зависть – я завидовала его внезапному энтузиазму.