Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер Страница 53

— На правду не обижаются.

— Так вы не возражаете, если я напишу прошение за вас?

— Конечно, нет, ваше сиятельство. Как мне…

— Мне будет нетрудно это сделать, поэтому вы ничем не будете мне обязаны. — Она поднялась из-за стола.

— А ваш визит? Что я должна вам за него?

— Это мы обсудим с господином Громовым. Не беспокойтесь.

Я поклонилась ей.

11

— Барыня! Барыня, вставайте! — Голос Нюрки пробился сквозь вату сна. — Там постоялец…

Я подскочила на кровати. Что с ним? Умер? Ожил? Превратился в зомби?

— Что постоялец?

Лучина едва развеивала темноту в комнате, но это ни о чем не говорило. Зима на дворе. Могло быть и шесть утра, и шесть вечера.

— Самовар требует! — Нюрка пристроила светец на стол и затеребила передник. — Вышел, встал в дверях кухни и глядит то на меня, то на часы. Я ему, дескать, не извольте беспокоиться, барин, сейчас все сделаю, а он как зыркнет, так у меня сердце в пятки ушло.

Самовар! Завтрак! После вчерашних приключений организм просто выключился и включаться отказался. У меня. Но не у постояльца.

Я сунула ноги в валенки. Подхватила халат. Потом оденусь.

Луша выбралась из своего гнезда, цокнула, с насмешкой глядя на меня.

— Чего хихикаешь, — проворчала я. Ругнулась, не попав в рукав. — Могла бы и разбудить.

— Прощенья прошу, барыня. Вы указаний никаких не дали, — запричитала Нюрка.

— Да я не тебе — Луше!

Девчонка захлопала глазами, кажется, опять решив, что у барыни крыша поехала.

— Белке, — пояснила я. — А ты беги самовар сооруди. Кипятка налей из котла, угли из печи. Живо!

Я скрутила растрепанную косу в гульку, повязала голову платком. Плеснула в лицо водой из кувшина. В зеркало заглядывать не стала, чтобы не испугаться ненароком. Спроважу этого умника, наведу красоту. Спокойно и не торопясь: некуда сегодня торопиться. Денег-то нет.

Я вылетела в коридор. И едва не врезалась в Громова.

Он стоял прямо, будто памятник сам себе, скрестив руки на груди. В том же шелковом халате поверх рубашки, что и в первое утро. Идеально выбрит. Прическа — волосок к волоску. Только лицо отливало бледной зеленью — да и то, может, мне это в свете лучины померещилось.

— Доброе у…

— Я вчера весьма ясно выразил свою просьбу касательно утреннего распорядка, — перебил он меня.

Пожалуй, только подсевший голос напоминал о вчерашнем. Но легкая хрипотца не смягчала тона. Ледяного, надменного тона человека, до глубины души оскорбленного не вовремя поданным чаем.

— Прошу прощения. Я полагала…

— Я плачу вам не за то, что вы полагаете, а за четкое выполнение обязательств, — перебил он. — Я ждал самовар к шести тридцати. Сейчас… — Он демонстративнощелкнул крышкой часов. — Шесть сорок пять, и последние десять минут я провел у двери вашей кухни точно нищий, дожидающийся, пока его накормят из милости.

Ах ты… Сам-то вчера рванул на эту кухню за помощью. А сегодня морду кривишь.

— Вчера княгиня не побрезговала есть то, что вы сегодня обозвали подачкой для нищего, — огрызнулась я.

На его лице заиграли желваки.

— Княгине, я полагаю, не пришлось четверть часа ждать, пока вы соизволите продрать глаза, — процедил Громов.

Интересно, помнит ли он, что было ночью? Почему-то мне показалось, что помнит. Потому и ведет себя как последняя скотина. Как же, его видели беспомощным, спасали, может, даже жалели. Как посмели, чернь! Нужно немедленно восстановить иерархию: он — барин, который платит, я — прислуга.