Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 54

— Э-ге-гей!

Крик его разнесся по лугам и засеянному полю, пронесся ласточкой над Иртышом и Тоболом, улетел куда-то в дремучий лес, что вздымался на севере и востоке.

— Э-гей! – будто бы ответил ему кто-то.

Эхо? Глас свободы? Иль надежды?

Волешка подошел тихонько, буркнул:

— Устал – мочи нет.

Не стал выяснять, отчего старший товарищ тревожит диким криком тишину этой земли. Побрел в хибару, загребая ногами так, что казалось, по дороге упадет да захрапит.

А хозяин угодий все глядел на пашню, пробороненную да взрыхленную с великим усердием – даже комьев не сыскать, потом задирал голову и считал звезды. Восславлял Господа и его милость.

Хотелось Петру, чтобы рядом оказалась синеглазая женка – уж она-то поняла бы, отчего кричал всегда молчаливый муж и какие соки переполняли каждый его мускул, каждую жилку.

* * *

Минуло несколько дней, а Петр с Волешкой все не ворачивались. Сусанне мерещилось, что там, за рекой, что-то с ними стряслось. Иль Петр нашел себе лесную девку, тешит ее, расплетает косы, как когда-то ей на Рябиновом берегу.

Спала плохо. Днем ходила будто неживая. И детки чуяли, что с ней что-то неладно – ластились. Мальчонки бегали вокруг нее, а Полюшка и вовсе не отходила.

Гуля – язык Сусанны не поворачивался звать татарку Еленой – приходила в гости, хвастала сынком и новой шелковой рубахой – муж велел пошить на рождение первенца, спрашивала, как ставить квас на меду.

— Иди к крестной матушке на ручки, – звала Сусанна ее сынка, да не тем приторным голосом, каким говорят с чужими детками, а настоящим, от самого сердца.

Отчего-то справный сынок Гули и Якима приносил ей не тоску-печаль, а радость. Мог бы ее дитенок так же лопотать, тянуть ручонки к завязкам на рубахе, надувать щеки…

— Ты чего плакать? – спрашивала Гуля.

Она обнимала подругу, кормила семейство Петра Страхолюда сластями с медом да орехом, диковинными, таких на базаре не сыскать. Учила татарским словечкам Фомушку и Тимошку. И с приходом ее даже в избе становилось светлее.

* * *

Крестьяне с Бизинского острова дали лодку – добрую, с осадкой как у казачьего коча, помогли переправиться на другой берег. Мерин задирал губастую морду и оглашал ржанием окрестности, да быстро утихомирился.

Теперь, пожевавши травы, он тянул телегу бодро, словно решил показать, на что способен. Ветерок задорно колыхал длинную рыжеватую гриву – Волешка спозаранку расчесал ее гребнем так, что блестела. Конь иногда всхрапывал и поводил головой набок, будто хотел поглядеть на седоков.

Петр всю дорогу молчал, смурнел с каждым шагом, приближавшим его к городу. Волешка, напротив, отоспался за ночь, умылся (а лохмы пригладить забыл), запевал громко, будто хлебнул вина:

Ай да славен Тобольск,

Ай да славен Тобольск,

И на взгорке, и в подгорье.

А живет в том Тобольске

Славна девица, ай, красавица.

Очи ясные, очи ясные,

Яснее востра сокола,

Брови черные, брови черные,

Да чернее соболя.

Ай да стройная, ай да ладная,

Пава моз чавъялӧ[66].

Волешка на миг остановился, громко сглотнул слюну, а потом присвистнул, словно бы девица, о коей пел, пригрезилась наяву.

Когда показались петухи да коньки на избах Подгорья, когда мерин прибавил шагу – дорога пошла чуть с горы, Волешка повторил давно обговоренное:

— Скоро сватать будем, да, Петр? Да, важся?[67]