Вера и рыцарь ее сердца - Владимир Ланге Страница 593

— Папа, ну что тебе самому дал наш советский строй?

— Возможность учиться, получить высшее образование. Это было бы невозможно в царское время. Потом право защищать свой народ в суровые годы войны, поддерживать партию рабочих и крестьян, растить своих детей в духе коммунистической морали: не укради, не прелюбодействуй, будь всегда готов помочь слабому человеку или бедным в другой стране. Я думаю, что наш Господь, Иисус Христос, был первым на Земле истинным коммунистом. Он призывает нас к равенству и справедливости.

— Но я сама не хочу этого всеобщего равенства, папа. Я хочу жить в обществе, где все живут по единому закону, где справедливо оцениваются усилия человека и его способности, пусть даже эта оценка будет проходить по капиталистическим нормам. Пусть богатеют капиталисты, если их работники и их семьи будут иметь достаток.

За завтраком в полутёмной комнате Вериного жилья наступило молчание. Володя встал, подошёл к дочери, положил руку ей на плечо и сказал: «Верочка, хоть ты и «капиталист», но спасибо за завтрак».

Они понимали друг друга, и одобрение отца было необходимо Вере, чтобы решиться изменить свою судьбу. Днём позже они ехали к Саше в гости, и Володя по дороге рассказывал дочери свои воспоминания о Калининграде. У него на парадном кителе висела медаль «За взятие Кенигсберга», вместе с другими боевыми орденами Красной Звезды и с медалями «За Оборону Сталинграда», «За битву под Курском».

— Вера, а знаешь ли ты, что я после взятия Кенигсберга служил здесь год комендантом?

— Папа, о войне ты нам, детям, почти ничего не говорил.

— А что я мог вам рассказать? После войны хотелось поскорее забыть всё, что с ней связано, а не то что о ней рассказывать детям. Так вот, при взятии Кенигсберга я был ранен, после госпиталя меня назначили комендантом нынешнего Калининграда. Это чужой город для русского человека, поэтому я никогда не соглашусь сюда переехать, о чём стала мечтать твоя мама.

Выговорившись, Володя немного замялся, но, видимо, подумав, что молчание не всегда золото, продолжил разговор с горечью в голосе.

— На подступах к городу немцами была организована такая оборона, что только безумный мог её атаковать. Сколько моих товарищей здесь полегло, ведь враг обстреливал нас прямой наводкой. Мои товарищи погибали не на своей земле, а на чужой, а когда вошли в город, то многие с ума сходили оттого, как красиво и комфортабельно жили их враги. Ну, ты понимаешь, о чём я говорю… Вымытые улочки, приятные дамочки и домики с бирюльками, и наши бойцы, потерявшие на подступах к городу своих боевых товарищей, в пропахших потом и порохом гимнастёрках, чувствовали себя «быдлом». Волком на нас смотрели граждане и гражданки Калининграда, словно не они, а мы затеяли эту войну.

Опять наступила пауза в разговоре, Вера не торопила папу.

— Представляешь, они с хрусталя кушали, когда их сыны наши деревни до пепла сжигали. Да, были и случаи мародёрства, когда наши солдаты врывались в уцелевшие от бомбёжки дома, решетили автоматными очередями зеркала, дорогую мебель, иногда до полного уничтожения, мстя за погибших товарищей. Потом приказ пришёл Сталина: «Расстрел на месте за мародёрство». Приказ есть приказ, но выполнять его… трудно. Не нравится мне этот город, хорошо, что ты отсюда уезжаешь… только зачем в Бельгию?