После развода. Не зови, не вернусь - Галина Колоскова Страница 6

— Здравствуйте, — сиплю от холода и сдерживаемых слёз. — Я… упала.

Он молча встаёт, подходит.

— Садитесь. Показывайте, что тут у вас.

— Вывих, — констатирует он. — Не сильный. Будет больно, но быстро. Сядьте, пожалуйста.

Он указывает мне на табурет возле стола. Я покорно сажусь, стиснув зубы. Годы уколов, процедур, операций научили меня терпению. Зажмуриваюсь. Жду боли.

— Раз, — говорит тихо. Слышу мягкий щелчок. Боль отступает, сменяется терпимой ломотой. Я открываю глаза от удивления.

Он уже достаёт эластичный бинт и начинает бинтовать, фиксируя сустав.

— Вот, — объявляет он, закрепляя конец бинта. — Три дня не напрягать, держать в тепле. Всё срастётся. Обезболивающее нужно?

Я качаю головой. Молчу. Что говорить? Спасибо? За что? За то, что он зафиксировал физическое последствие моего душевного падения? Стыдно до тошноты. Я — женщина за сорок, Приехавшая покорять вершины и сломала руку в первой же попытке «встать на ноги». Теперь сижу в медпункте, пахнущем сыром.

Он не отпускает мою руку. Держит. Я поднимаю глаза, готовая услышать что-то вроде: «Дамы вашего возраста должны быть осторожнее» или «Лыжи — не ваше».

Но он молчит. И смотрит. Прямо в глаза. Не в лицо, а именно в глаза, словно пытается разглядеть что-то на дне. И вдруг тихо спрашивает:

— Рука срастётся. А душа? Она у вас обморожена или обожжена?

Этот вопрос — как точный удар в самое слабое место. Тот самый щелчок, который вправляет не сустав, а всю мою изуродованную реальность. Ледяной панцирь, в котором я пыталась заморозить все чувства с того вечера в «Панораме», трескается с оглушительным грохотом, который слышу только я.

И я начинаю плакать. Не красиво, не тихо, поднося платок к глазам… Нет! Это рыдания. Я падаю головой на стол, на холодное дерево, меня всю трясёт, и не могу остановиться.

Годами я была сильной. Годами терпела уколы, гормональные бури, взгляды врачей, полные сожаления, холод Игоря, который с каждым провалом отдалялся всё больше. Годами носила маску благополучия жены успешного человека, которая «просто пока не может, но вот-вот». И всё это время внутри копилось, выкристаллизовывалось, превращалось в чёрный, тяжёлый камень. Камень стыда. Стыда за своё несовершенное тело. За свою сломанную женственность. За то, что я — брак! Бракованный товар.

И вот сейчас, в этой странной комнате, пахнущей сыром, перед абсолютно незнакомым мужчиной, этот камень прорвался наружу.

Я выговариваю. Срываюсь, повторяюсь, захлёбываюсь словами. Про ЭКО. Про уколы в живот, от которых синяки не сходили месяцами. Про надежду, которая с каждым разом становилась всё призрачнее. Про его лицо в день последней, окончательной неудачи — не разочарование, а холодную досаду, как на провалившейся сделке. Про конверт. Про «актив» и «пассив». Про её смех за стеклом офиса. Я вываливаю на него весь свой сор, всю свою боль, всё своё унижение. Я уже не помню, кто он. Я просто кричу в пустоту, которая почему-то молча слушает.

А он и правда слушает. Не перебивает. Не пытается обнять, утешить. Не говорит «я понимаю» — потому что никто не понимает. Только подаёт салфетки.

Когда выдыхаюсь, наступает тишина. За окном завывает ветер. Я сижу опустошённая, с красным опухшим лицом, с размазанной по щекам тушью и боюсь поднять на него глаза. Что он теперь подумает? Что я истеричка психованная?