Будет больно - Ольга Дашкова Страница 6

С тех пор я не плакал. Ни единой слезы. Мне было восемь.

Кто сказал, что за красивыми фасадами дорогих особняков происходит счастливая жизнь? Она не менее отвратительная, чем может быть в типовых многоэтажках, а может, и хуже.

— Как прошел день?

Кажется, вопрос касается всех, но отец обращается ко мне. Низкий баритон с легкой хрипотцой, от него скребет по нервам. Это стандартный вопрос, который таит в себе много всего, а точнее: «Расскажи мне, что ты сегодня такого совершил, чтобы сидеть за этим столом и есть эту еду?»

Может, устроить поджог?

В домике садовника – о да, у нас есть и такой – стоят две канистры с бензином. Было бы неплохо все облить и чиркнуть спичкой.

Открываю глаза, откидываюсь на спинку стула, смотрю на отца, он сидит справа от меня. На другом конце стола – мачеха, а впереди самое милое создание, которое я знаю на планете – Марта, моя восьмилетняя сестра от не помню какого по счету брака отца, это не имеет значения, потому что она прелесть.

Смотрю в практически белые глаза отца, у меня такие же по генетическому стечению обстоятельств, я вообще похож на него, он этим гордится. Сразу видно, какого поля ягода и как близко упало яблочко от яблони. Отцу пятьдесят восемь лет, крупный, даже тучный, с густыми бровями, нависшими над глазами, глубокой морщиной между ними.

Основной род деятельности моего отца – это служение народу, это он так называет свое пребывание в аппарате правительства. Но мы бы так шикарно не жили и не ели бы брокколи на лимитированной серии европейского фарфора, если бы Александр Генрихович служил исключительно народу.

Я выдерживаю взгляд, я научился это делать, хотя временами не так это легко. Он словно придавливает тебя, втаптывает в землю, основная его функция – найти слабину и сломать. Меня воспитывают именно так: не показывать людям слабость. Не дать понять, что я уязвим.

— День прошел как обычно, отец. Можно не задавать одни и те же надоедливые вопросы каждый день.

— Это семейный ужин, и я хочу знать, чем жила моя семья весь день.

Хочется ухмыльнуться или вообще засмеяться в голос, но я сдерживаю себя, понимая, что за это может последовать жестокое наказание. Не сейчас – так потом, когда отец дойдет до кондиции, когда его ярость снова сконцентрируется, и он захочет ее выплеснуть на меня.

А я буду покорно ее принимать, потому что ничего не смогу с этим поделать.

От этого внутри завязывается тугой узел боли, разочарования и ненависти ко всему миру. Может, реально все поджечь?

Но эти мысли пропадают, стоит только взглянуть на Марту, как она, опустив голову, гоняет по тарелке кусочек брокколи, при этом смотрит на меня исподлобья своими яркими голубыми глазами и улыбается краешками губ. Ради нее стоит не выплескивать за ужином свою желчь и яд.

Марте восемь, как было мне, когда не стало матери. Когда она избавилась от отца единственным доступным ей способом. Бросив ему меня. Она ведь понимала, что из этого последует, она знала и все равно, взяв самый большой кухонный нож, раскромсала себе руки до костей.

Я помню, как блестело лезвие, лежавшее в лужи крови на белом кафеле. Это даже, можно сказать, было красиво, если бы не было так страшно. Бордовая кровь и серебро металла, я бы никогда так не поступил со своим ребенком, я бы так его не бросил.