Ледяное проклятье, или Как растопить сердце дракона - Анна Сиротина Страница 63

Но он сорвался. Лёгким, почти невесомым прыжком он бросился прямо в ледяную преграду. Я испугалась — сейчас она была совсем другой. Но малыш прошёл сквозь неё, как нож сквозь масло, и исчез.

Я осталась одна.

И впервые за всё это время в комнате стало по-настоящему холодно.

Обхватив себя за плечи, я поёжилась, и в этот момент солнце заглянуло в окно. Его луч отразился от ледяных поверхностей, словно от диско-шара, тысячами солнечных зайчиков, создавая весёлую кутерьму.

Стало чуточку теплее.

Я подошла к окну. Да, на нём теперь была дополнительная защита, но створки поддались. Лишь воздух стал плотнее, затягивая оконную раму. Предосторожность, чтобы я не сбежала…

Даже смешно.

Исхирь и не собиралась бежать. Я это только что поняла. Она хотела сломать меня. Заставить принять её грехи и искупить их моей смертью. А уже потом — сбежать самой.

Но я не сдамся.

Мой взгляд скользнул по пейзажу за окном — и я замерла.

Мир за стеклом… менялся.

Там, где веками царила тьма, где не существовало даже сумерек, а была лишь вечная холодная ночь, разгорался день.

На небе сияло солнце — первое за тысячи лет.

Оно пронзало рваные облака золотым лезвием, и ледяной панцирь трескался подтёплыми лучами. Медленно. Тяжело. Словно сам мир не верил в возможность перемен.

Лёд ломался, сползал огромными пластами.

А поток — тот самый, яростный и кипящий, что низвергался с гор и едва не уничтожил цитадель, — обретя русло, усмирился.

Стал рекой.

Тёплой.

Термальной.

В краю вечной зимы текла река тепла.

Она струилась сквозь ледяные долины, и там, где касалась берегов, рождались первые пятна влажной земли.

Солнце поднималось всё выше, впервые освещая ледяные шпили Цитадели. Её стены блестели, будто внутри них зажгли огонь.

Ветер, прежде морозный до хруста в костях, теперь нёс мягкую влажность. Он поднимался к окну, к тому месту, где стояла я, — и тёплый туман слизывал ледяные узоры с его поверхности.

Я положила ладонь на подоконник и наклонилась чуть ближе, насколько позволяла плотная преграда, чтобы вдохнуть глубже.

Запах был… невероятный.

Не стерильная зимняя свежесть, а запах земли.

Запах пробуждения.

Запах начала.

Сырая, живая, только-только проснувшаяся от вечного сна почва. Тёмная, плодородная. С примесью молодой травы, которой ещё нет, но которая вот-вот прорвётся сквозь талый снег.

Мне так хотелось в это верить.

А туман за окном всё сильнее клубился, подбирался ближе, будто заползал внутрь. Тёплый. Вязкий. Он окружал меня, густел и темнел.

И внутри меня отозвалась тьма.

Дрогнула.

И словно ткань реальности разорвали на части чьи-то жестокие пальцы.

49

Исхирь не предупредила.

Не дала ни мгновения, ни вдоха, ни крошечной паузы, за которую можно было бы собраться. Она просто потянула меня — резко, грубо, как ребёнка за волосы, — и мир снова лопнул, разошёлся трещинами.

Я ощутила её холодное, вязкое злорадство. Оно не имело формы, но расползалось по сознанию, как иней по стеклу. И я сразу поняла: сейчас будет хуже, чем раньше.

Сначала не было образов. Сплошное вязкое нечто.

Картинка складывалась постепенно.

Сначала — сырой туман и запах сырости.

Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли и прелых листьев. Он не входил в меня — он обволакивал, заполнял, давил.

А потом — звук.

Детский плач. Тихий. Надломленный.