Королева на всю голову - Ольга Дашкова Страница 64

Хватит!

Топор врезается в полено с такой силой, что застревает. Дергаю его, пытаясь вытащить, но лезвие намертво застряло в древесине. Начинаю материться так, что даже Валера, который до этого важно расхаживал неподалеку, пугается и отходит подальше.

— Да что же это такое! — рычу, расшатывая топорище.

Наконец мне удается высвободить лезвие. Отбрасываю расколотое полено к остальным и вытираю пот с лица. Оглядываю поленницу — она выросла еще на метр. И все без толку. В голове по-прежнему только она.

Каролина.

Ее стоны утром в воде, когда я ласкал ее пальцами.

То, как она дрожала, горячая и влажная не только от воды в озере.

Как она кончила, впившись ногтями в плечи, и кричала так, что эхо разносилось по всему лесу.

Член мгновенно встает, джинсы становятся невыносимо тесными. Черт возьми, как подросток! В тридцать три года я реагирую на одни только воспоминания о женщине, как шестнадцатилетний девственник на порнографию.

«Это нормально, — пытаюсь убедить себя я. — Просто прошло слишком много времени. Два года без женщин — это много для любого мужчины».

Но это неправда, и я это знаю.

Дело не в том, что это было давно. Дело в том, что это именно она. Каролина, с ее огромными карими глазами, с ее смехом, от которого что-то переворачивается в груди. С ее неуклюжими попытками готовить и убираться, которые трогают и умиляют.

С ее страстностью, которая сжигает все на своем пути.

Беру очередное полено, но руки дрожат. Вместо того, чтобы положить его на пень, я швыряю его в сторону леса. Оно с грохотом ударяется о дерево, пугая птиц.

— Что с ней не так? — спрашиваю Валеру, который наблюдает за моими мучениями с видом театрального критика. — Что она со мной делает?

Валера склоняет голову набок, разглядывает меня одним глазом и издает что-то вроде презрительного кудахтанья. Мол, сам разбирайся со своими проблемами, я тут при чем?

— Умная птица, — бурчу. — У тебя целый курятник, а мозгов хватает не ввязываться ни в какие романы. Ты держишься выше их всех.

А я превратился в подкаблучника.

В мужика, который думает о бабе двадцать четыре часа в сутки.

Оглядываюсь в сторону озера и тут же жалею об этом.

Господи Иисусе.

Каролина лежит на спине, но теперь верх купальника развязан и отброшен в сторону. Грудь обнажена, соски темнеют на солнце. Она подняла одну ногу, согнув ее в колене, и эта поза… эта поза такая чувственная, что у меня сразу пересыхает во рту.

Она специально.

Знает, что я смотрю, и специально меня дразнит.

Каролина поворачивает голову в мою сторону, и наши взгляды встречаются через весь двор. Она улыбается — медленно, соблазнительно, как кошка, поймавшая мышь. Затем проводит рукой по животу, скользит вниз…

Топор выпадает из моих рук.

Так нельзя.

Это неправильно.

Ей двадцать, мне тридцать три. Она из богатой семьи, а я — опер в отставке, который скрывается от мира в лесу. У нее впереди вся жизнь, а за моей спиной только кровь и разочарования.

Но тело не слушается разума. Кровь стучит в висках, джинсы нещадно давят, а руки так и тянутся к ней.

Вспомни Светку, придурок. Вспомни, как она тебя кинула.

Светка. Да, нужно подумать о Светке. О том, как она изображала влюбленную дурочку, а сама сливала информацию врагам. О пуле в животе, о больнице, о том унижении, когда я понял, что меня полгода водили за нос.