Все, что я тебе обещала - Кэти Апперман Страница 65

Он тут же становится серьезным.

Встаю и ухожу – ни слова ни ему, ни Паломе, у которой от недоумения приоткрывается рот.

Пробравшись мимо столов, табуретов и ребят, которые бережно несут свои хрупкие работы, я забиваюсь в кладовку с глазурями – только тут и можно уединиться. Здесь прохладно, горит одна-единственная лампочка. Стою спиной к двери и притворяюсь, будто изучаю баночки, выбираю цвет глазури, хотя моему горшку еще далеко до обжига, не говоря уже о глазуровании.

Мне неловко от моих мучений..

И мучительно от моей неловкости..

Какой-то шорох за спиной.

Палома? А вот и нет.

Рядом с Айзеей сердце бьется по-иному.

И это ужасно. Ужасно то, как он на меня действует.

Айзея входит в кладовку и закрывает дверь, и тут я поворачиваюсь.

— Прости, – говорит он. – За то, что я сделал не так. Или сказал не так.

— Ничего ты не сделал, – со вздохом отвечаю я.

— Но ведь что-то натворил, иначе почему ты ведешь себя как…

Он умолкает, и от этого я взрываюсь:

— Я веду себя – как? Как маленькая? Как стерва?

Конечно, и то и другое.

Глаза у Айзеи округляются.

— Нет! О черт. Я бы никогда тебе такого не сказал. Господи, Лия! Ты ведешь себя так, будто я в чем-то облажался. Вот я и пытаюсь все исправить.

— Зачем? Почему тебе вообще не все равно?

Он качает головой, смотрит на свои конверсы, а я думаю: «Отлично. Укажи на то, как я себя веду, и не бери ответственность за то, как ты себя ведешь». Но я неправа, потому что Айзея очень даже старается отвечать за свои поступки, а я в таком чертовом раздрае и настолько зациклена на себе, что даже не в состоянии принять его извинения как нормальный человек.

Делаю шаг к двери. Кладовка совсем тесная, и мне приходится протискиваться к выходу мимо Айзеи, и тут он ловит мою руку. Я застываю, и у меня снова перехватывает дыхание – непонятно почему.

Он мягко берет меня за пальцы.

— Мне не нравится это чувство, – тихо говорит он. – Когда ты на меня злишься.

— Я не злюсь на тебя. Я просто… злюсь.

— Почему?

Не знаю, как сформулировать ответ, но пытаюсь:

— Потому что жизнь – боль.

Айзея смеется. Смех у него – как пересохшая глина.

— Ага, понимаю. Жизнь не раз проходилась по мне катком.

Я так мало знаю о нем. Мне хочется думать, это потому, что я самодостаточна и сдержанна, совсем не навязчива. Но на самом деле чем больше я о нем узнаю́, чем больше он мне нравится, тем сильнее мне не по себе.

— По-моему, ты никогда не злишься.

— Научился справляться с гневом. В большинстве случаев.

Прижимает ладонь к моей.

Сердце у меня колотится быстро-быстро.

Айзея выше и худощавее Бека.

Кожа у него смуглая и никаких веснушек.

Пахнет от него можжевеловой жевательной резинкой и хвоей.

И прикосновение у него другое.

Бек бы возненавидел меня – за то, чего я хочу.

«После всего, что я тебе обещала», – говорю я ему мысленно.

— Мне не нравится, когда меня называют Амелией, – сообщаю Айзее.

Звучит глупо, но Айзея отвечает так быстро, что я не успеваю смутиться.

— Тогда я буду звать тебя Лия.

— Просто Лия?

— Просто Лия, – повторяет он чуть громче, и его голос заполняет всю кладовую. – Слушай, я вижу, что у тебя происходит какая-то хрень, но имей в виду: я этих занятий на керамике каждый раз жду не дождусь, потому что тут мы вместе. Если бы зависело от меня, я бы с тобой виделся не только в школе.