Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 65

А спозаранку, попросив Карпушу присмотреть за детворой, пошла по людям. Домна о хлебах знала не много. Сказала, словно ума лишилась, «опять иди к Никифору, может, даст дельный совет». Старый казак, что помогал безмужним женкам, развел руками: коней да людишек нет. И лишь на Горе, у отцова человека Курбата она нашла совет и помощь. Мужичонке дали в подмогу двух крещеных татарчат – зеленых еще да проворных, и второго мерина.

— Благодарствую, свет-хозяйка. Уберем хлеба да высушим, обмолотим! – Карпуша кланялся до самых ворот.

Сусанне захотелось ответить добрым словом. Гулящий, а как старается.

Она вытащила краюху хлеба, яйца и лук, завернула в тряпицу и отдала ему. В ушах все стояло: «Свет-хозяйка».

А свет ли она, Сусанна – та, что любящего мужа обратила в сурового, что не справлялась с хозяйством, теряла служанок и не знала ответа на простой вопрос: когда убирать хлеба?

Глава 3. Хляби земные и небесные

1. Потоп

Журавли уж собирались на болотах да решали, куда путь держать[76], а Петр и его казаки обращали бездорожье в дорогу, укладывали гати. Они сгрызли последние сухари, допили квас и пиво. Уже не чаяли вернуться домой.

— Совсем ошалел воевода. Молодой, меры не знает, – сокрушался Афоня.

И Петр хоть обрывал его ворчание, да в глубине души был согласен с другом.

На землях его вызревали хлеба, дома росли дети, а он раз за разом валил толстые сосны, стелил гати, пил болотную водицу и все дальше уходил от дома, от Тобольска – такое веление пришло им. Мол, дороги в состояние пришли скудное, ни мостов, ни переправ. «С такими дождями скоро все станет реками да ручьями, не останется тверди. Одна трясина», – думал Петр и сам стыдился своего слабоволия.

— Сбегу я, братцы, – молвил татарин Ивашка, снявши сапоги да развязавши онучи – стоптанные, изъязвленные ноги не давали сделать и шагу.

— Так и я с тобой! Чего гнить заживо? – тут же подхватил Егорка Свиное Рыло.

— А Богдашка на что? Мал, а умеет много! – качал головой Афоня, пока его приемный сынок обкладывал ступни хворого мхом, сорванным здесь же, на болоте, поил его горьким отваром и шептал что-то неразборчивое.

И от этой неразборчивости, от речей, что пришли от дедов и прадедов, с Дона, с Волги, казакам становилось легче.

Богдан велел всем сыпать в сапоги мох, сушиться вовремя, ежели промокли, и есть журавлинку[77] – она краснела на болотах там и сям.

Лето 1628-го не баловало тобольскую сторону.

* * *

— Разверзлись все источники великой бездны, и хляби небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей[78]. Прости нас, Господи! – голосил нищий. Был он стар, увечен – с рваными ноздрями и кособокий.

— Ишь чего говорит, плешивый!

— Исчезнет город наш смрадный, и грешники, и блудницы – все, в ком есть дыхание духа. Все!

Нищий помахал кому-то кулаком и закрыл глаза. Сусанна вздрогнула: отчего-то ей померещилось, что нищий обращался к ним с Домной. Она подошла и оставила копейку. Нищий сидел, закрывши глаза, и даже не приметил того.

— Все исчезнут – да он в первую очередь, – хмыкнула подруга. – Зря, что ль, ноздри этому вонючему рвали? Поди, горьким зельем баловался[79]. А теперь – вишь чего, божий человек.

Они пришли в Богоявленскую церковь к вечерней службе. До Троицкого храма, что на Горе, добираться теперь было тяжко – ноги скользили по разбухшему суглинку.