Когда мы были осколками - Акация Блэк Страница 66

Однажды вечером, после драки, я снова оказался в участке. К несчастью, это оказалось последней каплей в моей истории приводов. Мне скоро должно было исполниться восемнадцать, и, когда коп упомянул тюрьму, я будто получил отрезвляющую оплеуху. Хорошую трепку, которую давно заслуживал. В тот вечер Оди приехала не сразу. На лице у нее было написано, что долго она не продержится. Разочарование, которое я в тот вечер увидел в ее глазах, потушило что-то во мне. Она была всем, что у меня оставалось, и мысль о том, что она опустит руки, меня ужаснула. Тогда я понял, что домой уже не вернусь.

Через два дня меня перевели в центр для трудных подростков. Еще через три Оди поставила мне ультиматум: шесть месяцев под стражей там или два месяца общественных работ, а потом учеба, получение диплома, поступление в университет и получение специальности.

«Любой, лишь бы ты был счастлив, – сказала она мне, утирая слезы. – Ты должен перестать заниматься саморазрушением. Она бы этого не хотела, птенчик мой. Я люблю тебя как собственного сына, возвращайся домой».

В тот день, сидя с затуманенным слезами взглядом в зале для посещений, я хотел броситься ей в объятия и разрыдаться, как дитя. Но я был слишком горд и ничего не сказал. Просто развернулся и ушел с ее словами, звучащами в ушах. Я обязан был постараться – ради нее, ради себя. Поднять голову. Посмотреть прямо перед собой.

«Если проходишь через ад, не останавливайся».

Через четыре месяца я выпустился из школы дистанционно и поступил в государственный университет Чикаго на специальность «Менеджмент в музыкальной сфере». Впахивал как одержимый, а через три года открыл независимый лейбл, которым управляю до сих пор.

В ноздри ударяет запах застарелого табака. Я снимаю пиджак, вешаю его на вешалку и прохожу в гостиную. Шторы не задернуты, но, в отличие от бардака в прошлый мой приезд, в квартире убрано. По пути подбираю какое-то валяющееся на полу шмотье и бросаю на диван. Ругаюсь, споткнувшись о валяющиеся на полу туфли, которые стоили бешеных денег. Холодильник оказывается полупустым. Пива в нем больше, чем воды, не говоря уж об упаковках испортившегося фастфуда. Единственная бутылка с водой прячется между двумя ведрами майонеза, и я тут же выпиваю ее целиком.

— А, это ты. Значит, не показалось.

Поворачиваю голову на этот меланхоличный голос.

— Да, на пару дней.

— Она обрадуется.

Киваю в ответ.

— Почему ты не на работе? – спрашиваю я, надеясь, что его не уволили.

Саймон Хэйнс, мужик, с которым моя мать живет уже два года, несет свое огромное пузо к угловому дивану из черной кожи.

— У меня выходной.

Пристально смотрю на него, пытаясь понять, не врет ли он. Саймон не плохой чувак, просто никакой. Не помню, чтобы мы хоть раз проговорили дольше пяти минут о чем-то, что не касалось бы бейсбола. Он похож на огромного плюшевого медведя, которого потрепала жизнь с тех пор, как его сшили полвека назад. Наверное, поэтому мать его и выбрала. Если он попытается поднять на нее руку, он скорее мышцу себе потянет. Он коммивояжер, таскающийся по всему штату, впаривая наивным дамочкам штуки для похудения. И похоже, он один не видит в этом иронии.

— Ты здесь по работе?

Вечно один и тот же вопрос. Я прикладываю нечеловеческие усилия, чтобы не закатить глаза. Вместо ответа хмыкаю, а потом мой взгляд падает на дыру в стене кухни.