Вера и рыцарь ее сердца - Владимир Ланге Страница 674

Жить одной в фамильном доме, построенном для нее Альфонсом, ей становилось трудно. Один поход на кухню стоил усилий целого дня, а, оказавшись на кухне, она забывала, зачем пришла. В последнее время еду приносила дочь, которая вела и все дела по дому, только в постель Валентину укладывала приходящая медсестра, а утром она же помогала старушке подняться с кровати, умыться и переодеться.

Однажды Валентина забыла выключить газ на плитке, и если бы не внеурочный приход дочери, то она заживо бы сгорела в собственном доме. Быть заживо сожженной старушке очень не хотелось, и она подписала бумагу о своей недееспособности. Зачем ей оставаться в этом доме, если она совершенно забыла, куда подевалась ее шкатулку с драгоценностями?

Дети поместили Валентину в пансионат, который содержала многодетная семья. Теперь Валентина была окружена людьми и заботой. Сидя у окна своей комнаты в кресле Альфонса, Валентина видела уже чужой сад, в котором под кустом сирени играли незнакомые ей дети.

Рядом с Библией, лежащей у нее в тумбочке, Валентина положила единственную память своего прошлого – записную книжку ее мамы, которую нашла ее дочь Диан в пожелтевшей от времени коробке, годы хранившейся в шкафу, сделанном руками Альфонса.

В этой коробке хранилась и шляпка Анны-Марии, мамы Валентины, которая рано умерла, оставив ее, свою единственную дочь, сиротой. Когда Анну-Марию похоронили, Валентина была совсем маленькой девочкой. Каждый вечер перед сном ложилась она на мамину койку и тихо плакала до тех пор, пока не нашла под подушкой эту записную книжку, это было все, что осталось ей от материнской любви.

Помимо коротких записей и напоминаний о текущих делах, в книжке рукой мамы написаны и стихи, которые девочка со временем выучила наизусть.

Взрослея, Валентина позабыла эти стихи, в которых скрывалась мамина тайна, но теперь она каждое утро шепотом перечитывала эти стихи, и ее подслеповатые глаза слезились от неизведанного ею доселе чувства дочерней любви. В поэтических строчках перед старушкой странным образом оживал образ ее матери, Анны-Марии, тоже рано осиротевшей, дочери нищего принца из Италии и голландской баронессы, сбежавшей из благородного дома.

— Ты видел замок на берегу морском?

Играют, сияют над ним облака;

Лазурное море прекрасно кругом.

— Я замок тот видел на бреге морском;

Сияла над ним одиноко луна;

Над морем клубился холодный туман.

— Шумели ль, плескали ль морские валы?

С их шумом, с их плеском сливался ли глас

Веселого пенья, торжественных труб?

— Был ветер спокоен; молчала волна;

Мне слышалась в замке печальная песнь;

Я плакал от жалобных звуков ее.

— Царя и царицу ты видел ли там?

Ты видел ли с ними их милую дочь,

Младую, как утро весеннего дня?

— Царя и царицу я видел… Вдвоем

Безгласны, печальны сидели они;

Но милой их дочери не было там.

После этого стихотворения в книжке стояло другое, от которого у Валентины почему-то сильно начинало знобить сердце.

Конец, все было только сном.

Нет света в будущем моем.

Где счастье, где очарованье?

Брожу под ветром злой зимы,

Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,

Ушли любовь, надежд сиянье…

О, если б и воспоминанье!

Эти строки лорда Байрона Валентине были непонятны, поэтому, повздыхав, старушка переходила к чтению другого поэта – Людвига Уланда.