Конгруэнт - Вероника Десмонд Страница 7

Из-за текущего ракурса трудно определить, труп мужчины или женщины.

Мое дрожащее тело горит от напряжения. Единственное, что я чувствую, – это чистый ужас.

Длинные пальцы поправляют очки, прекратив работу лопатой.

А затем дьявол медленно, слишком медленно поднимает голову, и мое дыхание обрывается, когда его спокойный глубокий голос раздается в воздухе:

— Ты можешь встать.

Срань господня.Клянусь, мое сердце перестает биться.

— Должно быть, неудобно сидеть в такой позе все это время.

Он слишком красив для монстра и достаточно впечатляющий, чтобы быть хищником, который хоронит жертву в одиноком лесу, на заброшенном кладбище, где уже давно не ступала нога человека.

Больше он ничего не говорит.

Просто смотрит.

В то время как тошнота стягивает мое горло и просится вырваться наружу. Не в силах терпеть, я падаю, опершись на ладони, и очищаю желудок.

К черту это дерьмо.

Я встаю и медленно делаю шаг назад, а потом еще один, и еще, пока не ухожу от него достаточно далеко, чтобы наконец повернуться спиной и сорваться с места.

Каждый вдох дается с болью, но я бегу так быстро, как только могу, больше не оглядываясь и не смотря по сторонам. Низкие ветки болезненно хлещут по открытым участкам кожи. Из-за дождя одежда промокает до нитки и противно липнет к телу.

Адреналин бешено пульсирует по венам, отдавая грохотом пульса в ушах. Каждое движение, каждый звук превращается в симфонию хаоса.

Неестественно карие глаза, стальные, пронизывающие до костей, паразитируют в сознании.

В груди расцветает боль от холода и паники. Недостаток кислорода сжимает внутренности – и я роюсь в кармане, чтобы достать ингалятор.

Слабые отголоски тумана струятся по земле, как яд, проникающий в поры. Деревья, искривленные вековыми ветрами, шепчут мне, подобно старику, кричащему пророчество:

«Ты умрешь.

Ты должна умереть. Изабелла, это искупление.

Ты видишь ее? Ты видишь?»

Приступ всегда наступает почти незаметно.

Сначала легкий спазм в груди, как будто на дне просыпали осколки битого стекла, а затем наступает сухой мучительный кашель. Грудь не расширяется. Вонь никуда не уходит. Учащенное дыхание чередуется с полным отсутствием вдоха.

Не в состоянии дышать, я останавливаюсь, сгибаясь пополам и задыхаясь от непроходящего кашля. Мои руки дрожат, кожа покрывается испариной, я подношу ингалятор к губам.

Щелчок.

Порция лекарства обволакивает гортань, и я делаю усиленный вдох, чувствуя, как запах сырости и мокрой земли проникает в больные легкие.

Через двадцать секунд облегчение проносится по каждому дюйму тела, а затем я замираю, слыша, как сквозь дыхание сильного ветра прорывается тихий звук волн и подобие собачьего лая.

Что за чертовщина?

Волосы на затылке встают дыбом.

Я цепляюсь за ствол, обдирая ладони, и делаю усилие, чтобы двинуться дальше. Ботинки проваливаются в гниющие листья, сердце гремит, как барабан, но я продолжаю бежать.

Кровожадное рычание становится громче, разносится эхом, пока безмолвные крики вырываются из моего горла.

В конце концов я выхожу к обрыву, задыхаясь от приступа. Ледяной ветер треплет волосы, волны бьются о скалы, пенятся, стремясь разрушить все до основания.

Когда я была ребенком, мне запрещали подходить так близко к пропасти.

Я видела много трупов, однако один намертво запечатлелся в сознании: кости сломаны, словно тонкие ветки, гротескно искривленная поза, густая алая кровь, текущая изо рта моей матери.