Извращенное королевство - Рина Кент Страница 71

Вытираю липкую кровь сухой салфеткой. Кровь, конечно же, тяжело оттирается. Она просто так не исчезнет с кожи.

Рядом с локтем у него глубокий порез.

Должно быть, это очень больно.

Мне хочется плакать, кончик носа подергивается, а глаза горят, но я не плачу. Нужно быть сильной ради него.

— Немного пощиплет. – Прикусив губу, я наливаю жидкость на рану.

Он скулит и наблюдает за мной полуприкрытыми глазами.

— Прости, что больно. Мне очень жаль. – Слезы текут ручьем, хотя я пытаюсь сдержать их.

Если он не плачет, это еще не значит, что ему не больно. Я плачу вместо него.

Прикладываю вату к ране и стараюсь сделать плотную повязку из салфеток. Папочка сказал, что повязка всегда должна быть тугой, чтобы не случилось заражения.

— К-кто это сделал с тобой? – спрашиваю я. – Те монстры?

Он кивает.

— Я спасу тебя, об-бещаю.

Он обнимает меня свободной рукой и прижимает к себе. Я ложусь рядом, и преградой нам служит лишь его поврежденная рука.

— Побудь вот так со мной, – шепчет он.

Мои губы и кончик носа дрожат, когда я смотрю на него и плачу. Плачу, кажется, целую вечность. Слезы переходят в икоту и громкие всхлипывания.

Выглядит, должно быть, ужасно, сопли и слезы по всему лицу, но я не могу остановиться.

Это так обидно.

Он вытирает мне слезы большим пальцем.

— Не плачь.

— Не могу.

— Мне не нравится, когда ты плачешь. – Он продолжает убирать мои слезы.

— Почему?

— Потому что мне больно, когда больно тебе.

— М-мне тоже. Вот почему я плачу. Не хочу, чтобы ты страдал.

— Со мной все будет хорошо, Эльза.

— Обещаешь?

Он не отвечает. Я резко сажусь, икая и невольно вздыхая.

— Об-бещаешь?

— Не могу.

— Но почему? – кричу я. – Это настолько больно? Могу поцеловать твою ранку, и тебе полегчает.

Наклоняюсь и целую краешек его повязки.

— Папочка говорит, что поцелуи исцеляют больное место.

Он улыбается. Получается слабо и безжизненно, но все же он улыбается.

— Поешь. – Я роюсь в мешке и достаю сэндвич.

Помогаю ему сесть у стены. Он устраивается поудобнее, я накрываю его пледом и вкладываю в руку сэндвич.

— Надо все съесть, чтобы тебе стало лучше.

Он жует медленно, не как раньше, когда он был так голоден, что глотал еду целиком.

Присаживаюсь рядом, кладу руки на колени и наблюдаю за ним. Его покалеченная рука неподвижно висит. Повязка уродлива.

— Есть идея! – Я обыскиваю мешок и достаю черный маркер. Я хотела показать ему картинки домов, которые я нарисовала, и спросить, умеет ли он такое.

Потому что я сказала папочке, что собираюсь строить дома, когда вырасту.

Сероглазик пристально смотрит на меня и ничего не говорит, когда я хватаю его поврежденную руку. Прикусив губу, кладу ее себе на колено и рисую на здоровой части предплечья.

Когда я заканчиваю, он изучает мой рисунок.

— Что это?

— Стрела.

— Почему стрела?

— Папочка говорит, что если тебе плохо, то нужно хранить энергию внутри.

— Почему внутри?

— Чтобы оставить на потом. Все плохое происходит неспроста.

— Все плохое происходит неспроста, – повторяет он, глядя то на стрелу, то на меня, и едва заметно улыбается.

Люблю эту улыбку.

Хочу поцеловать ее, но не чтобы стало лучше, а просто потому что она мне нравится.

Поэтому я так и делаю. Наклоняюсь и прижимаюсь губами к уголку его рта.