Как они её делили - Диана Рымарь Страница 72

Она этой фразой тычет меня, будто котенка в какашку.

Какие извинения? На что я вообще раскатала губу?

Никакого признания своей вины. Просто холодный расчет на то, что я и дальше буду прислугой при ней, и все та же презрительная интонация.

Будто меня в дом можно взять только для того, чтобы я там прибирала. Словно я не дочь, а какая-то временная рабочая сила.

Кстати, а что значит «до родов»? Что будет после? Опять выбросит, но уже с ребенком? Это даже для нее слишком.

— Мам, ты чего? — Я кривлю лицо, стараясь не разрыдаться.

Голос дрожит, и я ненавижу эту свою слабость.

Ненавижу, что до сих пор жду от матери хоть капли любви.

Какая же я наивная, неужели вправду хоть на секунду поверила, что она поймет, как жестоко поступила?

Резкое восклицание матери врывается в мои мысли:

— Хватит сопли на кулак наматывать. Если согласишься на аборт, я тебя насовсем заберу, пристрою в училище, медсестрой пойдешь. Так даже лучше будет, говори адрес. Я сама тебя на аборт отвезу, уже практически договорилась.

Я хапаю ртом воздух.

Кислород не поступает в легкие. Мир качается, как на качелях. Все звуки становятся приглушенными, словно я под водой.

— В смысле — ты меня на аборт отвезешь?

Неужели для нее так легко — просто взять и убрать «проблему»? Неужели она не понимает, что это не просто медицинская процедура, а уничтожение жизни? Моего ребенка?

Инстинктивно я прижимаю руку к животу, словно защищая малыша от этих страшных слов. Там, внутри, уже есть жизнь. Крошечная, но настоящая. И мама хочет, чтобы я от нее избавилась? Просто так? Для удобства?

Слезы жгут глаза, но я не даю им пролиться. Не при ней. Не дам ей еще одного повода назвать меня слабой.

Хочу резко ей ответить, но не успеваю сказать и слова, как трубку перехватывает Артур.

— Дай пообщаюсь с драгоценной тещей, — коротко бросает он.

Снимает телефон с громкой связи, жестом меня останавливает и уходит на балкон.

Наверное, он хочет, чтобы я не слышала разговор, поэтому идет туда. Но у него громкий голос, а здесь плохая звукоизоляция, поэтому я все равно слышу его строгие фразы:

— Никакого аборта не будет. Мы с Настей поженились. Да, поженились! И вы ровно ничего не сможете с этим сделать. Она теперь под моей защитой, я ее буду содержать и заботиться о ней. Я! Вы плохо слышите? Она теперь Григорян. Да, вот такой я козел, женился на матери своего ребенка… Ага, и вы тоже… И вы туда же, Анжела Марковна! Теми же тропками…

Это они друг друга на три буквы послали?

Могу только гадать, что говорит Артуру моя мать в перерывах между его рубленными фразами.

Знаю ее характер. Когда ей что-то не нравится, она может наговорить такого, что потом стыдно становится. Язык у нее острый, как скальпель. Режет без наркоза, не жалея. Наверняка сейчас поливает Артура грязью, называет его всеми возможными словами.

А он защищает меня. Стоит там, на балконе, красный от злости, и защищает. Не дает в обиду. Не позволяет принуждать к аборту.

Сердце сжимается от благодарности и истекает любовью к моему новоиспеченному мужу.

Он всегда будет такой, да? Чтобы все для меня.

Артур возвращается на кухню, пыхтя как паровоз.

Не говоря ни слова кладет телефон на стол. Руки у него дрожат от еле сдерживаемой ярости.

Потом он обозревает кухню, в частности раковину, где стоит несколько тарелок, которые я не успела вымыть.