Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская Страница 76

Он склонился к ней.

Губы коснулись ее груди — чуть ниже ключицы. Поцелуй был ледяным. Почти нежным.

Она задохнулась. Не от холода — от того, что еще жива, хоть и не должна быть.

Он отстранился. И, не глядя, сказал:

— Ты справишься. Все справляются. Иначе не стали бы нами.

Он ушел.

Она осталась — привязанная, обнаженная, горящая изнутри.

Одна.

С тишиной.

С пульсом.

С собой.

Четырнадцатая глава

Аделин потеряла счет времени.

Здесь, в этих комнатах, ночь не заканчивалась. Не рассветала.

Мир стал теплым, обволакивающим коконом — в нем не было часов. Только ощущения.

Несколько дней прошло точно. Возможно, больше. Она не считала. Не могла. Да и зачем? Солнце больше не принадлежало ей. Время стало растяжимым, вязким, как кровь, скользящей по губам.

Жажда отступила, как и обещал Гидеон. Точнее — изменилась. Не ушла, нет. Просто перестала быть единственной.

Появились другие желания. Сильные. Почти сладостные.

Похоть — к жизни, к телам, к миру, что лежал под ее ногами.

Жажда — власти, силы, звука своего имени в чьих-то дрожащих устах.

И что-то еще — глубокое, затаившееся, ночное. Словно тень стала ее второй кожей. Она чувствовала, как скользит по стенам, как прячется за спиной, как шепчет внутри.

Запястья были обожжены серебром. Почти до кости — остались тонкие, почти белые рубцы. Кожа не заживала, как обещал он — быстро и без следа. Нет. Эти следы остались. Как память. Как печать.

Но боль не отвлекала.

Потому что тело гудело. Жаром. Голодом. Грязным, щемящим желанием чего-то, чего она еще не умела называть, но знала: если получит — изменится окончательно.

Окончательно.

Дверь распахнулась без звука. Он вошел, как всегда — будто являлся из воздуха. Черный, холодный, как сама ночь, в которой она теперь дышала.

Аделин подняла взгляд, но не с вызовом — с нетерпением. Сладкое, дрожащее напряжение наполнило тело, когда он подошел ближе. Гидеон смотрел на нее молча, будто запоминал — как последний глоток слабости, последний отблеск прежней плоти. И наслаждался.

— Ты прекрасна в этом истощении, — сказал он наконец. — В этом тлеющем остатке человеческого. Оно скоро исчезнет. Жаль… почти.

Он склонился, его ладонь легла на обожженное серебром запястье, и она не отстранилась — наоборот, подалась навстречу. Почти с удовольствием наблюдая, как он сдержанно сжимает губы, касаясь ожогов. Тонкие цепи звякнули, когда он стал медленно освобождать ее, не спеша, как будто растягивал момент.

Серебро зашипело у него на коже. Аделин заметила, как тронулись тонкие пальцы — капля алой крови выступила на ладони.

Она улыбнулась. Почти незаметно. Почти нежно. Но внутри — злорадно.

Он заметил. Наклонилсяближе, скользнул губами по ее груди, в той самой точке, где пульс уже не бился.

— Еще не забыла, как чувствовать. Прекрасно, — прошептал он, — тебе это пригодится.

Он отпустил ее. Отступил, как всегда, без слов — но с властью, от которой невозможно было оторваться.

— Оденься, Аделин, — сказал он. — Я приготовил для тебя подарок.

Она уже знала, куда он поведет ее.

В его спальню.

Но теперь — не как гостья.

В комнате было слишком жарко, хотя камин давно погас.

Юноша лежал на постели, связанный, но не изувеченный — пока. Он дышал часто, кожа у него блестела от пота, взгляд метался между Аделин и Гидеоном. В нем читался страх, но не паника. В нем было слишком много жизни. Он не был одним из слуг, он еще не был подчинен Гидеоном. Этот юноша был только для нее — только-только познавшим страх.