Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 80

* * *

— К воеводе велено.

Стрелец – молодой, со стрижеными усами и щеголеватой бородкой – неожиданно подмигнул и качнул головой, мол, иди за мной.

В покоях тобольского воеводы Петру бывать приходилось. Рассказывал про ясак, про земли, кои видел, и нагоняй получал за людей своих, ежели высшему в городе лицу захотелось самолично молвить о том десятнику.

— Заходи. – Воевода кивнул ему, а сам глядел в окошко, словно было там что удивительное.

Петр поклонился и замер. Рука его сжала в кармане портов вервицу – не из страха, а скорее по привычке. Воевода дозволил ему сесть на лавку, крытую рогожкой да подбитую куделью, велел прислужнику налить сбитня: «Давай лучшего».

Алексей Никитич был в простой рубахе, домашнем кафтане, лохмат и замучен. Он что-то разглядывал в окне, составленном из лучшей, прозрачной слюды.

— Ежели приставить к мальчонке татар, наших, крещеных, лучше будет? – Воевода наконец оторвался от окна.

— О том ведаю мало… Но, поди, с сородичами проще.

— Твой казак… как его?

— Богдашка?

— Он самый. Лечит татарчонка… Требует ему света да еды татарской. Молодой казак, настойчивый.

По голосу было ясно: воевода доволен.

— Якимку да Ивашку хочу взять из твоих для охраны… Что скажешь про них?

— Худого не скажу. Только… – Петр замялся, упомнив, как Якимка отстал в татарских землях и пропал на две ночи.

— Али неверность какая в них?

— Не подводили меня.

Воевода сказывал о том, что отправит десяток Петра за хлебом, спрашивал вновь про Азима и местных татар, тер переносицу так, что было ясно – болит головушка от дел сибирских, запутанных, сложных. И некому облегчить его маету.

Посреди разговора кто-то тихонько постучал в дверь. Лицо воеводы неожиданно осветила улыбка. Петр оглянулся, увидал бабу в богатой одеже, высокую, дородную. Лицом пригожа, да в подметки не годится Сусанне.

Воевода для вида нахмурил брови – слыханное ли дело, отвлекать от государственных дел.

— Не сердись, Алексей Никитич, – молвила она. Поклонилась мужу, махнула рукой, разрешая прислужнице внести яства.

Петр попросил дозволения покинуть покои, но все ж услышал то, что не предназначалось для его ушей: «Сокол мой, откушай».

4. Вернулись

Семья ждала возвращения в родную избу.

Мальчонки, уставши от чужого подворья, от уклада, что отличался от привычного, при всякой встрече канючили: «Возьми нас, помогать будем». Дочка просто обхватывала его ногу, прижималась – тонкое деревце, что давало ему сил, – и не отпускала.

А женка…

После рассказа ее все не мог остыть. Сердцем чуял – не виновата. А все представлял себе братца и его паскудство.

Сейчас она бегала от печи к столу. Щеки раскраснелись от жара, что рвался из зева, руки проворно защипывали пироги. Рот его наполнялся слюной, вся плоть тянулась к женке-красавице. А в голове сидело что-то неотвязное, не дающее простить.

Накормила всех, напоила. Спела колыбельную детворе.

Уснула только Полюшка, мальчонки принялись играть, оседлав деревянных коней, бегать по Курбатову подворью. Раз окрикнул, другой – притихли, воробьи.

— Пойдем. – Сам не ожидаючи от себя, Петр взял женку за руку и потянул куда-то во двор. А потом, вспомнив, где стоит невысокая, чуть накренившаяся баня – та самая, где соскребал с себя дорожную грязь, – повел ее туда.

День был не помывочным, но на подворье Курбата баню топили куда чаще обычного – Гайнулла любил погреть старые кости. Как только они открыли дверь, на них дохнуло теплой, мягкой сыростью и березовым щелоком.