Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова Страница 83

В ванной комнате Анна трижды проверяет задвижку. Она массивная, крепко прикручена к двери, чуть-чуть заедает. Если ее потянуть, то можно остаться совершенно одной и не бояться, что кто угодно сюда ворвется. И все равно она раздеваетсяосторожно, стесняясь слишком яркого освещения и ослепительной белизны ванной. Вода из медного крана течет сразу теплая, мягкой струей, и после кривобоких тазиков «Крайней Северной» и темной тесной бани, пропахшей чужими телами, всего этого слишком.

Анна распускает узел, с удивлением отмечая, что волосы больше не выпадают клочьями. Отражение в маленьком, приспособленном для бритья, зеркале показывает робкий пушок по линии лба и на висках. Волоски короткие, тонкие и бесцветные, совершенно жалкие.

Кусок брокаровского «зелено-земляничного» мыла — один на двоих. Оно пахнет преувеличенно сладко, но Зине нравится, а Анне все равно, нет вшей, и ладно. Стараясь не смотреть на тонкие бледные до синевы руки и ноги, она опасливо опускается в воду. Глядит на лампочку под потолком и пытается осознать этот вечер.

***

Зажатая в щель между ковром на стене и пышной Зиной, Анна закрывает глаза, впитывая запах чистоты, мягкость перины и тепло одеяла. Зина и сама жаркая, как печка, и к ней так хорошо привалиться, вслушаться в спокойное дыхание, согреться, наконец.

В эту ночь и кошмары, и многочисленные вопросы, и назойливые мысли, и бесполезные сомнения отступают. Анна спит крепко, без сновидений, до самого утра.

***

За завтраком Голубев протягивает им с Зиной по бумажке.

— Держите, — хмуро говорит он, отводя глаза. — Отнесёте в канцелярию.

Анна опускает взгляд на написанное: «Дана сия Анне Владимировне Аристовой в том, что она принята мною на жительство в квартире № 2 дома № 5 по Свечному переулку. Квартирохозяин: В.С. Голубев.»

— Это ведь Семену Акимовичу вручить? — спокойно уточняет Зина, пряча бумажку в карман.

— Вид на жительство исправить надо, — соглашается Голубев. — Пока не отметитесь, будете считаться в бегах. Мне потом объясняй, зачем я у себя крайне сомнительных дамочек укрываю.

— Так всегда теперь будет? — уныло спрашивает Анна. — Даже через десять, двадцать лет?

— Всегда, — безжалостно подтверждает он. — Вы не можете быть учителем, опекуном, нотариусом. Не можете иметь паспорт. Не можете занимать выборные должности, не можете свидетельствовать в суде…

— Но ведь я эксперт полиции, и мои заключения…

— Имеют юридическую силу только в том случае, если их визирую я или Александр Дмитриевич. А коли выйдете замуж — будете отмечатьсявместе с мужем. Родите детей — в их метриках будет записано, что мать — бывшая каторжанка. Этот статус изрядно усложнит им жизнь, перекроет путь в университеты, например.

— Какие уж нам дети, — вздыхает Зина, они все-таки испортили ей настроение, — такую обузу на них взваливать.

Анна согласно кивает, возвращаясь к сладкой пшенной каше. Все эти теории не лишают ее аппетита.

***

На утреннее совещание Прохоров приходит с кульком барбарисок.

— Берите-берите, — говорит он весело, обходя коллег. — Дело купчихи Штерн раскрыто. Все это затеял приказчик, который на младшей Виктории жениться надумал, а старшую Маргариту в конторе обхаживал, надеясь на повышение. Сознался голубчик, сознался! И ведь как хитро все обставил: нашел талантливого студента, оплатил актриску, подсунул старухе бонбоньерку с дорогими конфетами. Она их в хранилище утащила, чтобы даже с дочерьми не делиться. Жадность, дорогие друзья, до добра не доводит!