Будет больно - Ольга Дашкова Страница 88

— Арнольд? – в его голосе ядовитое удовольствие, предвкушение. – Ты, наконец, решил позвонить домой, сынок?

Сын. Как я ненавижу это слово в его устах. Я никогда не был ему сыном. Я был проектом, экспериментом, марионеткой для его извращенных игр и далеко идущих планов. Он выращивал меня как оружие, формировал по своему образу и подобию, не понимая, что создает монстра, который однажды обернется против него.

Сжимаю руль свободной рукой и чувствую, как кровь приливает к голове.

— Где она? – слова выходят хрипло, сквозь сжатые зубы.

— Кто, дорогой? Твоя еврейская шлюшка? – он смакует каждое слово, и я чувствую, как что-то внутри меня рвется, как натянутая до предела струна.

Шлюха. Он назвал ее шлюхой. Софию, которая была чище всех, кого я знал. Которая видела во мне человека, а не сломанную куклу в руках отца. Которая любила меня, не требуя ничего взамен, кроме того, чтобы я был самим собой.

— О, она здесь. Совсем рядом. И знаешь что? Она оказалась очень… податливой. Прекрасно меня обслужила.

Красная пелена застилает глаза. В машине становится душно, я срываю с себя куртку, открываю окно. Холодный воздух врывается внутрь, но не остужает кипящую внутри лаву.

Я понимаю, что он играет, что хочет вывести меня из себя, но не могу сдержаться. В голове проносятся образы: его руки на ее теле, ее страх, ее боль…

— Если ты тронул ее…

— О, я не только трогал, сынок. Я пробовал. И должен признать, у тебя неплохой вкус.

Я бью кулаком по рулю так сильно, что срабатывает сигнал. Долгий протяжный звук, который, кажется, выражает все, что я чувствую.

Все детство, всю юность я ждал этого момента. Когда стану достаточно сильным, достаточно смелым, чтобы ответить ему. Сколько раз я представлял себе эту сцену? Сколько раз фантазировал о его смерти, о его крови на моих руках?

Но теперь это не просто месть за себя. Это месть за Софию, за маму, за всех, кого он сломал и уничтожил за годы своего правления.

— Послушай меня внимательно, ублюдок, – голос не узнать, он полон холода, обещающего мучительную смерть. – Я буду дома через полчаса. И если ты причинил ей боль, если ты хоть пальцем до нее дотронулся, я оторву тебе руки и засуну их тебе в глотку.

Отец смеется. Этот смех преследует меня всю жизнь, но сейчас в нем что-то другое. Неуверенность? Страх?

Впервые за двадцать лет я слышу в его голосе что-то кроме полной уверенности в себе. И это придает мне сил. Значит, он тоже понимает, что правила игры изменились. Что я больше не тот послушный мальчик, которого можно было ломать ремнем.

— Такие угрозы, Арнольд. Ты кого-то напоминаешь… не себя ли в зеркале? Ну да ладно. Мы все ждем тебя на семейном ужине. И твоя подружка тоже. Правда, сегодня на ней особый наряд – тот, что я для нее выбрал.

Завожу двигатель, выжимаю сцепление. Машина рычит, готовая сорваться с места.

Семейный ужин. Сколько их было? Сотни? Тысячи? Каждый раз одна и та же пытка: сидеть за одним столом с человеком, которого я ненавижу больше всего на свете, делать вид, что все нормально, что мы семья.

Но сегодня все будет по-другому. Сегодня я не буду играть по его правилам.

— Я. Буду. Там.

Каждое слово – обещание. Клятва. Приговор.

— Жду с нетерпением, сынок. Наконец-то нам будет что обсудить.

Связь обрывается, и я кладу телефон на панель. Руки на руле дрожат, но не от страха – от предвкушения.