Разбейся и сияй - Сара Штанкевиц Страница 9

Мой лучший друг стоит на пороге с бумажным стаканчиком кофе в одной руке и кульком с булочками – в другой. Потом вскидывает обе руки на уровень моих очков, словно желая убедиться в том, что я заметил принесенные дары. Больше всего мне хочется съязвить: мол, полгода назад я потерял слух, но не зрение. Однако для этого придется открывать рот. Придумывать слова. Произносить их. И ничего не слышать!.. В итоге я отступаю в сторону и пропускаю Эндрю в квартиру.

Не успев сесть на стул, я уже жалею, что уступил. Чувствую задом, что телефон опять вибрирует в кармане брюк. Эндрю сверлит меня взглядом как лазером. Я вытаскиваю телефон.

Эндрю: Ты хреново выглядишь, Кэм.

Кэмерон: Спасибо, я и сам знаю. Чего тебе нужно?

Жду ответа, не поднимая головы. Мне не хочется видеть упрек или сострадание в голубых, как у серфера, глазах. Хватит и того, что мать, приходя, всякий раз смотрит на меня с состраданием. У меня все хорошо. Так хорошо, как может быть после всего случившегося. Конечно, никто не знает, что именно случилось, потому что я никому ничего не рассказывал. Если начну говорить, будет очень больно. Тогда придется рассказать матери и Эндрю все, что я долго держал в своей душе, ни с кем не делясь.

Близкие мне люди полагают, что я не хочу разговаривать из-за потери слуха, – так вот, они ошибаются. Я более двадцати лет разговаривал каждый день и пока еще не забыл, как это делается. Просто лежащую на сердце тяжесть чертовски трудно выразить словами. Письменное общение дается мне намного легче. От моего решения больше всех приходится страдать маме и Эндрю, потому что в чате я не очень приятный собеседник.

Если бы протез слуховой улитки, который мне нахваливал доктор Брукс после аварии, не стоил так фантастически дорого, я, пожалуй, давно решился бы на операцию. Но пока я не соберу пятьдесят штук, об операции не может идти и речи, потому что страховая компания отказывается покрывать расходы.

Сообщение Эндрю отрывает меня от водоворота мыслей, в котором я чувствую себя в последнее время как дома.

Эндрю: Хочу проследить, чтобы ты не протянул ноги. Берегись, я сейчас метну круассаны прямо тебе в тупую рожу, не пугайся.

Через секунду мне в руки суют кулек. Я рад, что Эндрю хотя бы предупредил. С тех пор как перестал слышать, я сильно пугаюсь, когда кто-то незаметно ко мне подходит. Я беру кулек и откладываю в сторону – нет аппетита. Кстати, когда я ел последний раз? Вчера утром? Позавчера вечером? Эндрю тем временем сел на спинку кресла из того же гарнитура, что и диван, и начал набирать текст на телефоне.

Эндрю: Я пришел сказать, что мне звонила твоя мать.

Он украдкой косится на меня и не глядя набирает новое сообщение, которое прибывает через несколько секунд.

Эндрю: Она плакала.

Я немедленно выпрямляюсь и смотрю на друга. Видит ли он знак вопроса на моем лице? Если и видит, то не обращает внимания – ждет, когда я первый попрошу объяснений.

Кэмерон: Почему она плакала по телефону и почему звонила именно тебе? Что-нибудь случилось?

Эндрю: Она позвонила мне, потому что с тобой в последнее время не договоришься. Сильно за тебя волнуется.

Кэмерон: Обо мне не надо волноваться. И тебе, кстати, тоже. Я в порядке, даже начал снова рисовать. Видишь?

Двумя пальцами я пододвигаю уродливый рисунок, который Эндрю рассматривает с натянутой улыбкой. Я не упоминаю, что выбрасываю все нарисованное в мусорное ведро, потому что, очевидно, утратил навыки. То, что изливается на бумагу, такое же мрачное и путаное, как мои мысли. Раньше рисование служило для меня отдушиной, позволяло навести порядок в голове. Увы, этот прием больше не работает. Что тревожит меня, пожалуй, больше всего остального.