Все, что я тебе обещала - Кэти Апперман Страница 93

Что-то подсказывает мне, что мать Айзеи была не из тех, кто стоит в фартуке у плиты.

Он договаривает за меня:

— Пекла ли она пироги?

Я кручу в руках солонку.

— Или что-то еще.

— Нет. А твоя печет?

Пожимаю плечами – неохота хвастаться перед ним домашней выпечкой.

— Значит, печет, – заключает Айзея. – Лия, не стесняйся ты этого. Марджори все время печет. И Найя. Но в детстве… Мое детство сильно отличалось от твоего.

— Каким ты представляешь мое детство?

Айзея изучающе смотрит на меня – так, будто я задала вопрос с подвохом.

Я слегка толкаю его ногу своей:

— Я серьезно. Если бы тебе надо было предположить три факта о моем детстве, что бы ты сказал?

Подумав, Айзея загибает пальцы:

— Тебя никогда не беспокоило, будешь ли ты сегодня сыта. У тебя всегда были подарки под елкой. И твои родители тебя обнимали… и до сих пор обнимают.

Зря я задала этот вопрос.

Очень, очень зря.

Потому что если, как сказал Айзея, детство у нас было разное – значит, он-то беспокоился, будет ли сыт сегодня, и не получал подарков на Рождество и родители его не обнимали.

— У тебя было детство, какое должно быть у каждого ребенка, – говорит он, когда официантка приносит нашу газировку. – Не смей думать, что ты этого не заслужила.

Киваю, но не удерживаюсь от просьбы.

— Ты ведь можешь рассказать о детстве, – предлагаю я. – О своем прошлом. О родителях. О чем угодно из этого. Обо всем.

— Я и рассказываю. Психотерапевту.

Улыбаюсь:

— Я имела в виду – можешь рассказать мне.

— Ага, только я не намерен грузить тебя своими травмами.

Мой взгляд упирается в стол, отполированный локтями посетителей за десятки лет. Слишком быстро наш разговор коснулся серьезных тем, и теперь я тщательно взвешиваю слова, прежде чем снова посмотреть Айзее в глаза.

— Я многое могу выдержать.

Айзея берет мою руку в свои:

— Знаю. Но тут такое дело: если я расскажу тебе о своем детстве и как попал в опеку, то ты… ты будешь воспринимать меня иначе.

— Нет, не буду.

— Лия, ты начнешь меня жалеть.

— Я и так уже тебя жалею.

Айзея резко вздрагивает. Что я наделала! Но не договорить не могу:

— Я и так уже переживаю, что твои родители не смогли обеспечить тебе нормальное детство. Новые подробности тут ничего не изменят. Я всей душой переживаю, что у тебя все сложилось так плохо. Так что рассказывай, не рассказывай…

Айзея задумчиво изучает мое лицо, потом говорит:

— Почему мне так легко тебе довериться?

«Тебе он сможет довериться. А в твоей душе снова проснется вера».

Меня захлестывают чувства. Волна несется к берегу, она все быстрее, все выше, вот вздымается, вот поднимает пенный гребень, и россыпь мельчайших соленых брызг образует в воздухе радугу.

— Я могу задать тебе тот же вопрос, – откликаюсь я. – Но вместо этого спрошу другое: почему тебя забрали от мамы и папы?

Айзея вздыхает – сдается:

— По множеству причин. Они были наркоманами. А дом – притоном. Еда – редкостью. Гигиена отсутствовала. В школу я почти не ходил. У меня никогда не было ничего из нужного: учебных принадлежностей, записок от родителей, ланча с собой. Я растил себя сам, пока родители убивали себя этой дрянью.

Он умолкает и смотрит на наши пальцы – мы ведь так и держимся за руки. Поднимает на меня глаза – в них пустота. Я боюсь, что он мысленно перенесся в детство, в родительский дом, снова стал тем несчастным ребенком, который старается выжить.