Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 94

— Ишь, отвлечется она. Ты, макитра, лучше делом займись, рубашонки пошей…

— Дочка у тебя будет. Слышишь? – молвила Сусанна.

И Олена, что по велению грозной Домны успела уж отойти на десяток шагов, проворно подбежала – как и успела-то с таким пузом? – обняла Сусанну, а потом и Домну, молвила: «Спасибо, Господи».

— Чего радоваться-то? То ли купят ту девку, то ли жамкать будут на всяком углу. Или того хуже, помрет от тяжелой работы, – фыркнула Домна.

— А за государеву измену судить не будут, – ответила Сусанна.

И на том разговор закончился.

* * *

В начале Великого Поста пришли письма от родителей. Сначала читала батюшкино, писанное крупными буквицами, и сразу будто услышала его гневный голос. Сулил кары небесные всем подряд, звал дочку и внуков к себе: «Курбату только скажи – и с нами будешь», потом заверял, что скоро явится к дочке сам. Отец, крепкий, шумный Степан Строганов, постарел. И какие-то хвори терзают его, лишают силы.

Матушка писала мелко, словно бисером, о другом: как скучает по старшей дочке и проклинает расстояния, как хотела бы прижать к сердцу внуков и внучку: «Нюта, милая, жду тебя всегда». Заверяла, что молится за здоровье зятя сама, да вместе с Феодорой и Рыжей Анной. Иные слова расплывались – но сердце Сусанны тут же угадывало их и переполнялось виной. За столько лет – и не увидать родителей, а они ведь немолоды.

Потом шли строки о Гаврюшке, чудом обретенном сыне Матвейкином. Те семейные вихри казались теперь далекими и странными. Растет он при доме, сметлив, да иногда бьется в падучей. Об Игнате Неждане, к коему Сусанна когда-то ревновала мать. Об Илюхе – теперь он стал главным помощником Степана Строганова. О тех, кого Сусанна помнила и о ком забыла за столько лет, а мать не давала порваться этой ниточке.

В конце, после материных строк, путано, будто бы случайно, накорябано было: «Здравствуй, сестрица. Вместе с матушкой молюсь за тебя и семью твою».

Сусанна долго прижимала к себе письма, улыбалась и плакала.

* * *

Ежели когда ходила по сумеркам да без защиты мужа, уже забыла о том.

— Больно надобны мы кому! – фыркала Домна. – Попроси мужнина братца.

Ромаха поворчал, видно, набивая себе цену, а потом согласился. Сначала переспрашивал недоверчиво: «Куда, куда идти?», попросил почистить его самую нарядную рубаху да кафтан польский, заправил свежим жиром светоч – путь был неблизкий.

Бабы не отставали. Хоть обе измучены были ожиданием, тягостной неизвестностью, все же выбрали нарядные рубахи: Домна красную, с зеленой вышивкой из листьев да лягушек[95], Сусанна – белую, шитую нитями цвета золота и осенней рябины. Сверху – шушпаны, подбитые куделью, отороченные мехом, Домна выбрала рысь, «ту самую, что брысь», а Сусанна остановилась на скромном зайце, хоть в сундуках ее были куница и искристая чернобурка, добытая мужем прошлой зимой.

— А ежели нас не пустят? – Сусанна споткнулась, зацепившись каблуком за ледяную колдобину, и упала бы, ежели бы Ромаха не подхватил ее под руку.

Она тут же вырвалась – и через несколько одежек прожгло.

— Какарушки это.

— Каракушки? Какарушки? – Посреди тревог и маеты словцо, подброшенное младшим братцем, показалось забавным. – Какарушки, какарушки! – Словно не мать трех детей, жена – а может, и будущая вдова, а бездумная девка, повторяла она и смеялась.