Гримуар Скверны - Таша Вальдар Страница 96

Марк и Алиса молча прошли к командному пункту Горна, их шаги отдавались в утренней тишине пустыми, гулкими ударами, будто они шли по крышке гроба. Они несли не отчёт. Они несли чуму осознания.

Горн встретил их за своим походным столом, заваленным картами, испещрёнными пометками о передвижениях тварей и зонах скверны. Он выглядел не просто уставшим — выцветшим, как фотография, долго пролежавшая на солнце.

— Ну? — спросил он, отложив затупившийся карандаш. В его глазах теплилась слабая, почти угасшая искра надежды, последняя свеча в подвале его души. — Фильтры? Хоть что-то, что можно поставить, починить, использовать? Хоть какая-то слабость в обороне этой... штуки?

Алиса молча положила на стол кристаллический диск. Он лежал на пергаментной карте, как чёрная, пульсирующая язва, проказа на теле их реальности.

— Мы нашли не слабость. Мы нашли диагноз. Объяснение тому, почему любое оружие бессильно. Оружие предполагает врага. А здесь... врага нет.

Она вставила диск в свой планшет и включила его, развернув экран к Горну. Марк стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. Он не смотрел на экран, он наблюдал за Горном, за каждой морщинкой на его лице, за каждым изменением в его осанке, ожидая того же ошеломления, что пережили они сами.

Горн читал молча. Сначала его лицо выражало привычный скепсис, взгляд скользил по строчкам, как по донесению о ещё одной аномалии. Затем брови медленно поползли вверх, на лбу залегла глубокая складка — настороженность, смешанная с недоверием. И, наконец, наступила третья стадия. Медленное, неотвратимое, леденящее душу понимание. Цвет сбежал с его лица, кожа приобрела землистый, болезненный оттенок. Когда он добрался до последней аудиозаписиЭлиаса, его рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки побелели так, что кожа на них натянулась, готовая лопнуть. Он сидел неподвижно, но казалось, всё его тело кричало.

Он откинулся на спинку скрипящего кресла, и его взгляд утонул в трещинах на потолке, будто ища там ответа, которого не было.

— Колыбель, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало не громко, но с такой сокрушительной тяжестью, что казалось, стены барака содрогнулись. — Мы все это время... пытались выжить... в колыбели. Сумасшедшего младенца-бога. Мы строили стратегии, хоронили друзей, боролись за каждый день... внутри новорождённого разума, пока он копается в наших мозгах.

— Не сумасшедшего, — поправила Алиса. Её тон был слишком клинически точным, но в нём уже не было прежней отстранённости. Теперь в нём была тяжесть врача, ставящего смертельный диагноз. — Неспособного к иному восприятию. Травмированного с момента рождения. Его сознание сформировалось в боли и на боли. Другого опыта у него нет. Оно не злое. Оно — слепое и глухое ко всему, кроме страдания. Для него наша боль — это единственный понятный язык.

— Какая, к чёрту, разница, глухое оно или злое?! — голос Горна внезапно сорвался, в нём впервые зазвучала сдавленная, бессильная ярость, направленная не на них, а на всю чудовищную нелепость их бытия. Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть банку с гвоздями. — Он плачет, а мы тонем в его слезах! Он кричит, а мы сходим с ума от его крика! Мы для него игрушки! Погремушки, которые он трясёт, чтобы услышать знакомый звук... звук ломающихся костей и душ! Что ОНО вообще такое?