Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 98

— Отчего? Она же пропала, искали по всему Тобольску. А теперь…

— Устал я. Чего надобно-то? – Ромаха поглядел на нее, словно бы со злостью. Лучше так, чем иное.

Сусанна тут же встала, вновь накинула однорядку и тихонько молвила:

— Сходи к ней, спроси, вдруг помощь ей надобна.

— Помощь? – Лицо Ромахи перекосилось. – И мне помощь надобна. Слышишь, мне надобна!

Он подошел к ней ближе, чем дозволялось. Увидела его лицо с темной бородой, глаза, красные то ли от недосыпа, то ли еще от чего, обветренные губы. Матушка, страшно!

— Легко, думаешь, жить рядом с тобою, видеть да чуять. Легко? – Он схватил за руку, притянул к себе и почти в губы ей молвил: – Поди лучше отсюда, Сусанна, Страхолюдова жена.

Она выскочила за порог, пребольно ударилась лбом, побежала, угадывая сквозь пелену, что застилала глаза, короткую дорогу до избы.

И верно дура.

Дети спокойно спали, не ведая, где пропадает их бедовая мать. Горела лучина. Под лавкой, где свернулась клубочком Полюшка, развалился ее огромный кот. Будто почуяв сумятицу в душе Сусанны, он открыл один глаз и снисходительно поглядел на нее.

— Чего зыркаешь? – прошептала она и, словно в лихорадке, принялась снимать однорядку, верхнюю рубаху и чулки.

Котище закрыл глаза и засопел – куда громче Полюшки.

Сусанна легла под теплое одеяло, ворочалась, ворочалась, а потом встала на колени пред иконами. Молилась за мужа любимого, за его людей, за срамницу Евсю. А еще каялась в невольном своем грехе – лишь мгновение отделяло губы ее от Ромахиных.

* * *

В избе – большой, на два яруса, словно жил там кто достойный – светились мутные оконца. На крылечке, как и всегда, орали пьяные песни. Визжали девки, будто пороси. Он сплюнул. Во рту копилась кислая слюна, и от нее всякий раз хотелось избавиться.

— Э, Ромаха!

Знакомый казак – седина в бороду, бес в ребро – тут же затеял веселую перебранку с теми, кто стоял на крыльце. А потом, обернувшись к Ромахе, спросил то, от чего и пузырилась оскомина.

— Братец-то твой в темнице… Э-эх служба наша. Чего слышно-то, жив Петр?

— Жив, что с ним сделается.

— А женка, детки? Помогаешь?

— Как оставить без присмотра бабу!

— И то верно.

Весь служилый Тобольск будто сговорился и решил извести никчемными вопросами о Петяньке и его семье. Когда казак отошел, Ромаха выругался сквозь зубы. Всякий раз надобно корчить из себя доброго братца, молвить подобающие слова, просить Господа о помощи.

А кто бы знал, что у него на сердце-то! Одна чернота.

Ну что ж сделать-то с собой, худой он человек, пропащий. Вовсе не тревожит его судьба старшего братца – сгниет там, в темнице, да и ладно. Нечего татар всяких в десяток свой принимать да носиться с ними. Теперь сидит в темнице, обесчещенный. И чего с ним сделают, неведомо.

Ежели бы не женка его, Сусанка… давно бы ушел из Тобольска. Сынка подросшего забрал – и ушел. Э-эх!

Ромаха поднялся на крыльцо, плечом оттеснил толпившихся служилых и получил пару дружеских затрещин. Все посетители этого дома знали друг друга и видали в чем мать родила.

Внутри было жарко. Топили так, что и чертям было бы здесь в радость – самое подходящее для них место. Ромаха сразу услыхал отдаленный стон и оправил порты.

— Где Матрена? – спросил у девки, что пробегала по сеням.

Та лишь хихикнула, тогда Ромаха схватил ее за грудь, стиснул сосок, не скрытый рубахой. Девка ойкнула и сказала пискляво: