Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 10

— Изготовление париков. Тихо!

— А чего ждем?

— Команды.

— А как вы нас между собой называете?

— Кого?

— Стригомых… Донорами?

— Ты всегда такой остроумный?

— Спорадически.

— Манекенщиками.

— Хорошо, что не манекенами.

— Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!

— Не люблю ждать.

— Тогда лучше в окно смотри! – Девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.

Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни – «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного – начало дня, все трудятся. «Единое счастье – работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

— Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.

— В шашечку.

— Ясно. А у меня…

— Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

— Кто идет?

— Жюри. Гаврилова.

В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

— А кто такая Гаврилова? – шепнул я.

— Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

— Насекомых ищут? – тихо спросил я.

— Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

— В каком смысле?

— Ну, не подготовленными заранее.

— А-а-а…

— Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.

— Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.

— Кто? Что?

— Ее духи.

— Ничего себе…

— Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

— Я так и подумал.

— Болтун! Пошли?

— Куда?

— Голову мыть.

— Почему только голову? Я весь твой!

— Вот еще – размечтался!

— Можно я буду звать тебя Стригуньей?

— Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву.