Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 102

— Дело, уважаемый Всеволод Иванович, не в цвете…

— А в чем же? – воскликнул я живее, чем надо, подогреваемый проклятым «Елды-батыром».

— В трансцендентальной транспарентности артефакта! – вымолвил профессор, вызвав недоуменное восхищение Муловой.

— Неужели… – От такого бесстыдного интеллектуального шулерства я чуть не потерял дар речи.

— Да, да, без всяких сомнений, – настаивал искусствовед. – Таким образом, ноль становится синонимом абсолюта, трансфинитного начала и знаком отрицания. Понимаете?

— Еще бы! – кивнул я, изнывая от желания спросить, что такое «трансфинитное начало» и где его конец?

— Молодец, – шепнула мне в ухо Роз-Мари. – Правильно! Терпи! Поддакивай этим идиотам. Пока Манане придраться не к чему. А сейчас объяви рекламную паузу, но изящно, как ты умеешь.

— О, коллеги, не знаю, как наш взыскательный зритель, а я потрясен глубинами и высотами развернувшейся дискуссии. Дух захватывает, и надо его перевести, поэтому пора прерваться на рекламу. Кстати, Казимир Северинович был редким мастером саморекламы и того, что мы теперь называем «пиаром»…

— А вот это лишнее! – фыркнула Роз-Мари. – В суфлер поглядывай, умник!

Пошла реклама, теперь у нас она исключительно культурологического свойства. Вот и сейчас на экране Отелло зверски душил Дездемону…

— Минута. Можно расслабиться… – разрешил голос сверху. – Где гример? Гости блестят!

В нулевые годы, когда появился «АРТ-канал», мы могли рекламировать любой товар: автомобили, мебель, сигареты, алкоголь, предметы личной и половой гигиены. Среди роликов попадались шедевры. Помню такой: над поляной летают, как бабочки, прокладки с крылышками, а за ними гоняются с сачками полуобнаженные дамы, и все это стилизовано под болезненную эротику Обри Бердслея. Наконец одна накрывает «бабочку» сачком, и на ее лице расцветает счастье полного комфорта и защищенности в критические дни.

Деньги за рекламу носили портфелями, но не Дону, конечно, он выше меркантильной суеты, а тогдашнему генеральному директору Мише Шапиро, веселому толстяку с неистребимым одесским акцентом, и он уже распасовывал бабло дальше – вверх, вниз, вбок. Борька именно в те годы построил себе шале на Рублевке с бассейном и зимним садом, где можно заблудиться, и прикупил домик на Кипре. Я тоже ежемесячно получал свою дольку в конверте – пять новеньких стодолларовых купюр – немалые по тем временам деньги!

Потом бедного Мишу расстреляли из автоматов на ступеньках ресторана «Савой»: с кем-то не поделился. Пришли распальцовщики, похоже, чечены, но Митя Кувандыкин куда-то позвонил, примчался ОМОН, скрутил столичных горцев, уложив мордами в пол, и больше нас никто не трогал, однако рекламу взяли под суровый госконтроль, обложили налогами, никакого нала, посекундная оплата только через банк – лафа закончилась, конверты отменили. Конечно, нынешний генеральный по фамилии Коткин, лысый коротышка с обреченным лицом, что-то там отщипывает себе и начальству, но масштабы не те, что прежде, совсем не те.

— Где эта чертова гримерша? – рявкнули сверху.

Мы тем временем передохнули, хлебнули водички, поулыбались друг другу.

— Я не слишком наукообразно излагаю? – спросил Абрамцев.

— Нет-нет, все в порядке, – успокоил я. – Зритель должен развиваться.

— Надо обязательно сказать о Ребельском! – напомнила Мулова.