Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 106

— Да, конечно, авторское повторение. Это дар мецената Мурата Маратовича Мюридова.

— Очень достойный человек! – подтвердил профессор.

— Не сомневаюсь, – кивнул я, вспомнив грандиозный скандал с гаремом из девятиклассниц, после чего Сенсей обложил Мюридова такой грандиозной данью, что стоимость авторского повторения Саврасова можно опустить как неуловимо малую величину.

— Так вот, скажите, Эда Германовна, – продолжил я бесцветным голосом, – если, не дай бог, в вашей галерее случится пожар и можно будет спасти лишь одну картину, каккую вы на себе вынесете, как знамя из боя, – «Грачей» или «Квадрат»?

— Глупый вопрос. Конечно же Малевича! – воскликнула она и осеклась, поняв, что попалась.

— А вы, дорогие телезрители, кого бы спасли – Саврасова или Малевича? – глядя в камеру с честной улыбкой, спросил я. – Присылайте ответы на наш сайт! С вами были Всеволод Ригин и передача «Культ-сенсация!».

На мониторе, отсчитывающем время прямого эфира, появились четыре нуля. Финиш. Все-таки я профи! А Надя, восхищенно улыбаясь, показала мне сразу два больших пальца.

— Это провокация! Вы пожалеете! Я вас уничтожу! – вскочила галеристка, запуталась в проводах, и ее бросились отстегивать.

Манана, метнув в меня гневно-торжествующий взгляд, увела оскорбленную Мулову к себе – отпаивать то ли валерьянкой, то ли коньяком.

Маленькая, обреченная Роз-Мари стояла рядом с рослым Сансарычем, глядела на меня «безутешными карими вишнями» (Вознесенский) и крутила пальцем у виска. Обычно улыбчивый, буддист был хмур и печален. И я сразу вспомнил про сто тысяч, которые нужно заплатить за дачный участок и картежницу Зинку. Вот уж точно: два больших пальца Милиной дочки не стоят больших неприятностей. Я вынул из уха «жужжалку», снял с пояса антенный блок и шагнул к пани режиссерке, чтобы объясниться, но она замахала руками, крикнув издали:

— Сейчас не подходи – задушу!

На экране тем временем шла очередная реклама: Пушкин стреляется с Дантесом, но остается невредим, так как у поэта в кармане сюртука лежит платиновая карточка «Буки-банка».

39. Любимые и постылые

Когда я вернулся из студии в гримерку, Надя усадила меня в кресло и старательно сняла тампоном с моего лица грим, хотя наша Маша обычно лишь кивала на упаковку влажных салфеток, мол, не графья, тут самообслуживание.

Однажды, давным-давно, я торопился после записи на свидание и впопыхах забыл протереть физиономию. А в тот день я, как на грех, побывал в руках Веры Тихоновны, она много лет служила в Музыкальном театре имени Обоих (так зовут у нас зрелищное учреждение имени Станиславского и Немировича-Данченко), потом, уйдя на пенсию, устроилась к нам на канал и была жестоко уволена, когда Коткин стал набирать новый штат, начиная с пожарных, осветителей, буфетчиц, кастелянш, бутафоров, билетерш и даже гардеробщиц. Это какая-то паранойя у нынешних руководителей: вокруг должны быть только свои, независимо от профессиональных качеств. Бред! Зарежут тебя, что ли, чужие? Так вот, по балетно-оперной привычке Вера Тихоновна густо и контрастно клала грим, чернила брови, да еще «рисовала глаза».

Гонимый зовом плоти и не обращая внимания на удивление прохожих, я спустился в метро, втиснулся в полный вагон и, обдумывая интимную прелюдию с учетом эрогенных зон, не сразу поймал на себе угрюмо-брезгливый взгляд одного хмыря, по виду сидельца, откинувшегося совсем недавно. Когда на своей остановке я протолкался к дверям, он последовал за мной, больно пихнул в спину и, дыша в ухо недельным перегаром, спросил с угрозой: