Браконьерщина - Игорь Кожухов Страница 118

— Во-первых, я не вам чужой, а только почему-то тебе… Во-вторых, моя семья – это и его семья и с этим лично тебе нужно смириться. Теперь последнее: если Дима пришёл к вам, а не к тебе одной под тёплым боком отоспаться, сын это поймёт. А поймёт – друзьями они стать смогут.

Тридцатого позвонила сестра, и мать с отцом словно помолодели. Они всей семьёй обязательно собирались к нам в гости, только появится возможность.

Тридцать первого, уже вечером, позвонил брат, что совсем окрылило родителей. Весь вечер разговоров было только о том, какое счастье ждёт всех нас впереди, какая радостная жизнь! Ночью у наряженной во дворе ёлки пускали с сыном фейерверки, а потом целовались и дарили друг другу подарки. Дочка не отходила от бабушки и, на удивление, была на неё очень похожа!

Теперь жизнь приобрела дополнительный, вернее, недостающий, смысл… Объяснить это не так уж и сложно, но совсем не просто. Казалось, что живу, суечусь, бегу, но спроси, зачем – в ответе не уверен… Вроде как для сына, родокам помочь, а больше для себя. Как ни крути, там и там залепляю дыры, которые сам наковырял, исправляю свои же ошибки, оправдываю свои промахи… А что нужно родителям? Да чтобы мне жилось хорошо. Что нужно сыну? Чтобы был с ним! Только тогда моё существование оправданно и важно. И вот только теперь, прожив серьёзную часть жизни, встретив Ладу, я наконец это понял!

Но сразу всё не исправить, но пока я был рад тому, что Лада согласна жить в деревне.

* * *

Наши рыбаки только теперь поняли плюсы от Генкиной бригады. О всех наездах инспекции нас предупреждали за день, и мы спокойно устраивали выходные.

Но неожиданно появился Скотник. Рыбнадзор подлетел на снегоходе и не в силах вести себя проще, стукнув дверь, вломился в хату.

— Здравы, хозяева. – Он постоял, привыкая к темноте, после, прошагнув до половины кухни, упал на табурет, по-хозяйски сняв шубинки, закурил.

Я сел напротив, гадая, что его занесло и почему он на взводе.

— Чай будешь, Иваныч, купчика, с карамелькой?

Скотник, ощерившись, заплевал дымом.

— Да пошёл ты, вы, с чаем. Это что за херня скажи, почему договор не соблюдаете, где протоколы, где браконьеры? Я зиму вхолостую кружу, что начальству докладывать?

Я догадывался, про что он.

— Мы поняли всё конкретно, Иваныч. Как в правилах – «действие предыдущего знака аннулируется правилом знака следующего», разве не так?!

— Это ты про что сейчас?

— Как про что? Ты же сам нас в камыши да пойму загнал, а уж как нам тут живётся-хлебается, не твоё дело! Не выгодно зимой сети полоскать по мелям, не оправдывает себя рыбалка. Рыба-то у твоих солдатиков, или ты их уловами не интересуешься?

— Это не твоё дело, понял, вьюнош опухший… Если к февралю три протокола не сделаешь, первый залетевший – под уголовку! Всё до малька опишу, сам на суде показания дам… И летом ни одна лодка не выйдет, запомни. Правила они мне качать будут! – Он вскочил и, безобразно хлопнув дверью, убежал.

Я понимал, что это даже не наезд, это конкретное условие нашего здесь дальнейшего существования. Скотник был страшен тем, что никогда не забывал своих обещаний и не прощал, пускай даже придуманных самим, обид.

Что делать, я примерно знал и, обзвонив всех в этом году работающих, заручился общим «добро».

Утром выехал в город.