Сестра молчания - Мария Воронова Страница 119

— Некуда бежать, Мария Степановна, – вздохнула она, – разве только к обыску получше подготовимся.

Павлова вдруг встала как вкопанная.

— Вот я дура! – воскликнула она и хлопнула себя по лбу. – Самое-то главное чуть не забыла!

Элеонора улыбнулась:

— Я вся внимание.

— Девочку эту надо предупредить!

— Какую?

— Ну эту вашу протеже… На которой Стенбок потом женился.

— Катю Холоденко? А она-то тут при чем?

Павлова поморщилась:

— Да это я, дура чертова, своими руками подвела девчонку под монастырь! Когда Елена Егоровна накатала на вашего мужа и Гуревича первую жалобу в партком, я ей не поверила, и она указала на Катю как на свидетельницу подрывного разговора. Я тогда ее вызвала к себе и по результатам беседы сказала Антиповой, что Холоденко не подтверждает ее донос.

У Элеоноры во рту сделалось горько от страха и тоски.

— Это же очень плохо, – сказала она будто замерзшими губами, – это прямо хуже не придумаешь. Если Антипова вспомнит про Катю, той сразу предъявят, что она намеренно извратила суть разговора, то есть покрывает террористов.

— Вот именно. – Павлова нахмурилась и быстро зашагала вперед, так что Элеонора еле за нею поспевала. – И Катя гражданское лицо, значит, может убежать, затеряться где-нибудь и пересидеть это безумие.

Элеонора ничего не ответила. Как же так, у Кати только стала налаживаться жизнь! Стенбок, когда занес детские вещи, сказал, что ее восстановили в институте. Про свою семейную жизнь Александр Николаевич не распространялся, но, кажется, они счастливы в браке. Во всяком случае, в глазах Стенбока стало гораздо меньше вечной мерзлоты, чем раньше. Неужели молодой женщине придется оставить мужа, институт, друзей, словом, все, что ей дорого, и пуститься в бега не по собственной вине, а только лишь потому, что краем уха услышала чей-то глупый разговор и потом не стала возводить на людей напраслину?

— Я и не знала, что мы с Костей до сих пор на свободе благодаря Кате, – сказала Элеонора, – ну и благодаря вам, Мария Степановна.

— Против двойного свидетельства я бы не выстояла, – буркнула Павлова, – а раньше вам не говорила, чтобы лишний раз девочку не подставлять. Сейчас такое время наступает, что, ей-богу, лучше ничего не знать про своих товарищей, ни хорошего, ни плохого.

Так они дошли до цели своего путешествия. Большой дом был красивым современным зданием и хорошо вписался в ландшафт. Костя говорил, что он давит, но Элеонора знала, что давит не сама постройка, а учреждение, находящееся внутри нее.

Если бы тут сделали дом пионеров или, например, поликлинику, оборудованную по последнему слову науки, или школу для юных музыкантов и художников, то всем бы казалось, что дом стремится ввысь, а так… Он не давил, нет, просто прижимал город к земле, как камушек, который кладут на лист бумаги, чтобы его не унесло ветром.

— Ну, все сказано вроде бы, дорогая Элеонора Сергеевна, обо всем мы с вами договорились. – С этими словами Павлова крепко, по-мужски пожала ей руку и быстро скрылась в дверях.

Элеонора осталась одна на горячей мостовой.

Стоять возле парадного входа было нельзя. Она прошлась немного по Литейному, вернулась, медленно прогулялась по Шпалерной, ища вход в тюрьму и, главное, окошко справочной. Ничего такого не было видно.

На первый взгляд дом как дом, большой, но в Ленинграде никого не удивишь монументальными зданиями. Если не присматриваться, то и не увидишь, какой вокруг него закручивается водоворот человеческого горя. Идут женщины с напряженными лицами, узнают друг друга, перебрасываются короткими словами, а то и вовсе обходятся взглядами.