Лёнька. Украденное детство - Павел Астахов Страница 121

И только Акулина вдруг заметила в правой руке задушенного Вёрёша, лежащего с выпученными налитыми кровью глазищами и высунутым синим языком, блестящий предмет, покрытый кровью и клоками Люськиных волос. Это была та самая роковая гармоника, которая досталась Лёньке после отравления немцев у них в хате, а потом спасла их от этого, лежащего здесь с разбитой и распухшей мордой, садиста-усташа.

Она выдернула музыкальный инструмент, который едва не стал орудием убийства, отерла его о плечо хорвата и проворно спрятала за пояс юбки. Женщины быстро забросали землей всех троих и выбрались по скользким и мокрым от льющего осеннего дождя склонам оврага наверх. Недовольная, промокшая и начинающая подмерзать немка-надсмотрщица выругалась и ударила по спине каждую из трех женщин своей длинной тонкой палкой, похожей на хлыст для управления лошадью.

Под продолжавшим оплакивать погибших и всех страждущих людей ливнем скорбная процессия, лишившаяся веселой и доброй Люськи-хохотушки, возвращалась в лагерь. Об убитых усташах никто не сожалел. Ни немецкое начальство, ни собратья, отличавшиеся ревностью в службе и недружелюбием в личном общении, ни тем более заключенные, избавившиеся от двух лишних садистов и палачей. Но отсутствие горечи и сожаления – вовсе не повод, чтобы не устроить допрос с пристрастием и расправу над самыми беззащитными. После доклада сопровождавшей «погребальную команду» немки-«анвайзерки»[93] лагерфюрер решил учинить расспрос и наказать всех женщин этой группы. Выслушав обстоятельный рассказ своей подчиненной, он распорядился отправить всех, кто присутствовал при схватке Людки с усташами, в карцер.

— Значит, так, за халатность, проявленную во время конфликта заключенной с лагерными работниками, повлекшего за собой гибель сотрудников и самой зачинщицы, всех двадцать заключенных, проявивших трусость и несознательность, отправить на десять дней в карцер. Исполнять! – резко распорядился начальник.

— Господин лагерфюрер, простите, но их всего девятнадцать осталось. И еще один важный вопрос: а что делать с младшей надзирательницей? – подала голос анвайзерка.

— Хм. Девятнадцать? Тогда приказываю разжаловать младшую надзирательницу за то, что не обеспечила порядок и не защитила своих сослуживцев…

— Простите, герр гауптштурмфюрер, она же в это время руководила выносом тел умерших из лагеря. Это я присутствовала и стреляла в бунтарку, – нерешительно возразила немка.

— Вы? Ну не вас же, фрау, отправлять в карцер?! Там как раз одно свободное местечко. Ха-ха! – злобно усмехнулся эсэсовец.

— Меня… простите… я… – отшатнулась в испуге надзирательница с внезапно побледневшим лицом.

— Шучу-шучу, фрау! Вам я объявляю… благодарность. Отличная работа. Исполнили приказ и на месте казнили преступницу. Все верно. Все правильно. По уставу и в соответствии с приказом, – продолжал с усмешкой начальник лагеря, закуривая сигару.

— Благодарю, мой лагерфюрер! Хайль Гитлер! – вытянулась теперь покрасневшая и взволнованная немка.

— Ну, а для ровного счета эту провинившуюся хорватку бросьте вместе с этими бабами в карцер. Но с учетом ее прежнего положения – на пять дней. Хотя я не уверен, что она там продержится так долго. Ха-ха! – веселился немец, наслаждаясь своей изощренной выдумкой.