Благовест - Алиса Клима Страница 129

Это открытие было столь ужасающим и страшным, что Вера окаменела.

Как теперь повернуть назад? Как поведать ему всю правду о себе, своих чувствах и делах? Как уничтожить в себе эту долго и кропотливо выстраиваемую паутину лжи? Почему простой способ – открыться – кажется таким устрашающим для ее цельности и даже физического существования? Почему простое кажется сложным, а сложное – единственно верным?

Вере стало так страшно за себя. Страшно от невозможности разрешить эту внутреннюю трагедию сейчас же. И еще страшнее становилось от мысли, что она никогда не сможет ее разрешить.

Пока она молчала, Ларионов вертел в руках бокал с коньяком, но не выпивал. Он не понимал и не знал о борьбе Веры, но уловил какую-то роковую силу в этой паузе. Не мог, не имел права и не желал прерывать сейчас это безмолвие.

В нем, видел он, решалось гораздо больше, чем во всех их прежних разговорах. Это было органическое чувство подлинности момента, его праведности и важности. И Ларионов боялся сделать лишнее движение или издать звук, чтобы не прервать таинство откровения души Веры с собой.

Вера ощутила боль. Она с изумлением и безысходностью смотрела на то, как рушился ее мир – все эти кремниевые булыжники крепости рассыпались как пепел. И больно было именно оттого, что в пепел превращалось все! А что же останется на пепелище? Там была лишь пустота. Не было там больше «Я». Там была тьма…

— Григорий Александрович, – вдруг тихо сказала она. – Можно я сейчас уйду?

Ларионов медленно поставил бокал на стол.

— Только если ты пойдешь в барак и поспишь, – ответил он спокойно. – Ты устала.

Вера не могла смотреть на него. Знала, что если сейчас взглянет, не сможет уйти.

— Вы только простите меня за все, – вдруг тихо сказала она дрожащим голосом уже в проеме двери кухни.

Ларионова чуть не рвануло к ней, но он сжал губы и принудил себя сидеть спокойно и молчать. Осознал, что пауза внутри Веры еще не закончилась. Ей нужно было прожить этот конфликт на искрящем нерве, на одном дыхании.

Вера вошла в барак и улеглась на вагонку. Она сжимала в кармане ватника вторую бумажку, которая теперь казалась ей единственной зацепкой, единственным доказательством хоть какой-то подлинности ее существа.

Клавка хотела что-то сказать, но Инесса Павловна жестом показала ей молчать. Словно, как и Ларионов, вдруг почувствовав ту самую паузу внутри Веры, без которой высокая нота состояться не сможет.

Но была еще зацепка… Вера вдруг сжала маленькую брошь с цветочками с глазурью на груди – она никогда ее не снимала. Ведь бросила Ларионова в огонь из-за этой веточки. Почему?! Потому что это была дорогая память о любви? Потому что боялась расстаться с той Верой? Потому что не могла отпустить того Ларионова, которого полюбила? Нет?

Но почему же тогда она бросила его в горнило? Почему сама не ринулась в огонь? Да потому что знала, что он был способен на это. Знала всегда, каков он. Но с мастерством иллюзиониста построила фантомные препятствия.

Невозможность простить была сильнейшим импульсом для создания этих окопов, по которым она пустила Ларионова, и собственных баррикад, за которыми пряталась сама. Нет! Она не делала этого намеренно. Бессознательные манипуляции были силком для нее же – силком, в котором она сейчас корчилась от боли.