Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 163

— Давайте, давайте, давайте! – вскричал я в точности как Бездомный вместе с несчастным Берлиозом на Патриарших, требуя себе теплую абрикосовую воду.

— Могу из холодильника.

— Что-о?! Конечно! Здесь коммунизм, да? – спросил я, рассчитываясь.

— Можно и так сказать… Сами-то откуда?

— А мы из развитого социализма к вам на экскурсию зашли.

— Спасибо, спасибо большое, мы родственников навещали… – Инна потащила меня к выходу. – Болтун – находка для шпиона! Меня же предупредили…

Когда мы покидали «Светлые дали», дежурный на КПП еще раз внимательно на нас посмотрел, отметив в амбарной книге факт нашего убытия с охраняемой территории. На полпути к станции, за поворотом, обнаружилась скамейка, предусмотрительно поставленная, чтобы дачники по дороге от платформы в свой коммунизм могли перевести дух. Но, думаю, лавка чаще всего пустовала: пока мы там сидели, мимо проехали несколько черных «Волг» и автобус с зашторенными окнами.

Я, наслаждаясь, выпил холодного чешского пива с невыразимой горчинкой, ее напитку придает лишь европейский хмель. Но сначала, разумеется, предложил даме. Инна для вида хлебнула и занялась содержимым пакета: кроме палки салями, похожей на дубинку американского полицейского, там были банки уникальных консервов – ветчина, горбуша в собственном соку, печень трески в масле, осетровый балык, а еще – полголовки голландского сыра и дефицитные лимонные дольки в сахаре, года два назад вдруг исчезнувшие из продажи. Но что самое невероятное – килограмм отборной воблы, свежей, прозрачной, жирной.

— Не верю! – взревел я. – Так не бывает!

— Возьми себе! – пожала плечами моя бескорыстная соратница.

— Ты не любишь воблу? – не поверил я.

— У отца почки больные, ему нельзя. Водку можно, а пиво с солью ни под каким видом. Мы с мамой равнодушны, лучше уж селедочка с лучком…

— О-о-о, спаси-ибо! – Я подхватил дарительницу на руки и закружил так, что платье взметнулось, как парашют, приоткрыв курчавую девичью тайну.

— Стой! Прекрати! Что ты творишь! – закричала, покраснев, Инна.

— Прости… – В смущении я поставил ее на землю. – Нечаянно, извини…

— Еще раз так сделаешь…

— Женюсь! – засмеялся я.

— Дурак ты, и уши у тебя холодные! – буркнула она, странно взглянув на меня.

Всю обратную дорогу, надувшись, Стригунья со мной демонстративно не общалась, а я, ловя ноздрями запах вяленого сокровища, страдал от жуткой социальной несправедливости. Никогда потом мне не доводилось испытывать такой классовой ненависти, как в тот день в переполненной пригородной электричке. Позже ни дворцы наших олигархов на Лазурном Берегу, ни их авианосные яхты, ни коллекции яиц Фаберже, ни гаремы из эскортниц, ни рублевские хоромы и пентхаусы с видом на Кремль, ни охота на бедных слонов и беззащитных львов – ничто не будило во мне такого негодования, такого гневного антагонизма, такой испепеляющей зависти, как тот килограмм сухой рыбы из семейства карповых.

Умела же советская власть обидеть простого человека, говоря одно, а делая совсем другое. На том и погорела, хотя хорошего в ней было гораздо больше, чем плохого. Не задумывались, почему никто не обижается на капитализм, почему этот строй вечен? Да потому что он никому и никогда не обещал справедливости. Никогда и никому. А советская власть, простушка, обещала, и за язык ее никто, кроме Маркса с Энгельсом, не тянул…