Благовест - Алиса Клима Страница 163

— Дураки – это, надо полагать, мы? – подтрунивал он.

— Не вы, Григорий Александрович, побойтесь бога! – Федосья торопливо перекрестилась. – А некоторые тут лапшигонки.

— А Полька-то чего? С Дениской, поди, лобзались? – не унималась Валька.

Вера поперхнулась, и Ларионов подал ей полотенце.

— Говорю же – котелок не в порядке, – засмеялась Федосья. – Срамная ты девка, Валентина.

— А что ж срамного в целованиях? – надулась Валька.

— В них-то – ничего, а в застолье про это говорить – нет в тебе приличия. Начальства бы постеснялась!

Ларионов достал папиросы и закурил. Он немного выпил коньяку, но медленно, а не по обыкновению – махом.

— Да, Валентина, – улыбнулся он, откинувшись на спинку стула. – Почему начальства не боишься?

— А я боюсь, – возразила, надув губы, Валька. – Дюже вас боюсь!

— Страшный я такой, что ли? – засмеялся он.

— Да я не шрамов ваших трухаю, – ляпнула Валька. – Я норова вашего боюся…

Федосья покачала головой, а Вера смущенно улыбалась. Ей стало очень неловко, что Валька между прочим упомянула увечье Ларионова, и одновременно смешно из-за ее простодушия.

— Ты, часом, не из своих мозгов суп-то наварила? – заколыхалась Федосья.

— Из ваших! – насупилась Валька. – То-то навар крутой.

Вера заметила, что Ларионов пытался казаться непринужденным, но что его немного огорчили слова Вальки. И огорчили потому, что все это говорилось при ней, Вере. Он только в последнее время начал забывать в заботах о своем увечье, как оно неожиданно становилось предметом чьего-то внимания.

— Тебе уютно? – спросил вдруг он, и она уловила в глубине его глаз знакомые ей признаки тоски.

— Очень. – Вера искренне ему улыбнулась и опустила ресницы: она не могла, сколько ни старалась, выдерживать на себе этот долгий, будто пожирающий взгляд.

Ларионов покрутил бокал в руке и осушил его.

— Иринка, ты бы на гитаре, что ли, сыграла, – предложила Федосья. – Хорошо сидим, ведь правда.

Вера пожала плечами и взглянула на Ларионова.

— Сыграй, – кивнул он.

Валька притащила гитару, и Вера, как она всегда делала, стала настраивать струны, перебирая их тоненькими пальцами. Ларионов следил за ее руками, о чем-то напряженно думая.

— Тогда вот, – сказала Вера ласково. – Песня о предчувствии. Вроде хорошо на душе, а отчего-то немного грустно. Впрочем, как обычно…

Где сумрачной душе моей прибежище?

Как от тоски найти бомбоубежище?

Как угадать в слезах капель весеннюю?

Как противостоять груди теснению?

Как в криках распознать птиц гнездование?

Как в радость обратить негодование?

Как силу находить в своем бессилии?

Как крылья распахнуть в насилии?

Вмиг детство утекло, а с ним родители…

Время вспять не повернуть, как ни хотите вы.

Раз рассмотрев в другом человечность,

Ты будешь вспоминать о ней вечность.

Но стрижи, все одно, гнезда вьют под крышами!

И сердцу суждено Богом быть услышанным…

Эхо ответит «да», сколько ни зови,

А сердце повторит в предчувствии любви…

В предчувствии любви…

В предчувствии… любви…

Все молчали. Не только Веру, но и других людей одолевали смутные предчувствия. И оттого песня показалась сейчас особенно пронзительной.

— Давайте чайку попьем и завершим этот суетный день, – нарушил молчание Ларионов и глубоко вздохнул.

— Эх ты, – толкнула Вальку в бок Федосья в кладовке, с уличной стороны которой на заднем дворике был давно поставлен самовар. – Язык твой длинный…